Кольбер жадно набросился на них.
– Чудесно! – сказал он, закончив чтение.
– Достаточно ясно, не правда ли?
– Да, герцогиня, да; значит, кардинал Мазарини передал деньги господину Фуке, а господин Фуке оставил их у себя; но какие, собственно, деньги имеются тут в виду?
– В том-то и дело! Впрочем, если мы договоримся, я присоединю к этим шести еще седьмое письмо, которое окончательно осведомит вас обо всем.
Кольбер размышлял.
– А подлинники?
– Бесполезный вопрос. Это все равно, как если бы, господин Кольбер, я спросила у вас, будут ли полными или пустыми мешочки с золотыми монетами, которые вы мне вручите.
– Прекрасно, герцогиня.
– Значит, сделка заключена?
– Нет еще.
– Как же так?
– Есть одна вещь, о которой ни вы, ни я не подумали.
– Назовите ее.
– При всех обстоятельствах господина Фуке может погубить только процесс.
– Да.
– И публичный скандал.
– Да. Ну так что же?
– А то, что ни процесса, ни скандала не будет.
– Почему же?
– Потому, что дело идет о генеральном прокуроре парламента; потому, что у нас во Франции все, решительно все: администрация, армия, юстиция, торговля, – все связано цепью взаимного благожелательства, которое зовется корпоративным духом. Поэтому, сударыня, парламент никогда не потерпит, чтобы его глава был отдан под суд. И если бы это случилось, даже по приказанию короля, парламент никогда не осудит своего генерального прокурора.
– По правде сказать, господин Кольбер, это меня не касается.
– Я знаю, сударыня. Но меня-то это, конечно, касается и снижает цену того, что вы принесли. К чему мне доказательства преступления, если оно не подлежит наказанию?
– Но если на Фуке падут подозрения, то и в этом случае он будет отстранен от обязанностей суперинтенданта.
– Велика важность! – воскликнул Кольбер, и его мрачное лицо как-то вдруг осветилось выражением ненависти и мести.
– Ах, господин Кольбер, простите меня, – заметила герцогиня, – я не знала, что вы столь впечатлительны. Хорошо, превосходно. Но раз вам мало того, что у меня есть, прекратим разговор.
– Нет, сударыня, продолжим его. Но поскольку цена товара упала, ограничьте и вы свои притязания.
– Вы торгуетесь?
– Это необходимо всякому, кто хочет честно платить.
– Сколько же вы предлагаете?
– Двести тысяч ливров.
Герцогиня рассмеялась ему в лицо, но затем внезапно сказала:
– Подождите.
– Вы соглашаетесь?
– Нет, не совсем. Но у меня есть еще одна комбинация.
– Говорите.
– Вы даете мне триста тысяч ливров.
– Нет, нет!
– Соглашайтесь или нет, как угодно… И это не все.
– Еще что-нибудь? Вы становитесь невозможною, герцогиня!
– Вовсе нет, я больше не прошу у вас денег.
– Чего же вы хотите?
– Услуги. Вы знаете, что я всегда была нежно привязана к королеве.
– И…
– И… я хочу повидаться с ее величеством.
– С королевой?
– Да, господин Кольбер, с королевой, которая мне больше не друг, это верно, и уже давно мне не друг, но может снова сделаться другом, если мне предоставят соответствующую возможность.
– Ее величество, герцогиня, никого больше не принимает. Вам известно, что приступы ее болезни повторяются все чаще и чаще.
– Вот потому-то я и должна повидать королеву. Представьте себе, что у нас во Фландрии заболевания подобного рода – вещь очень частая.
– Рак? Страшная, неизлечимая, роковая болезнь.
– Не верьте этому, господин Кольбер. Фламандский крестьянин – человек первобытный. У него не жена, а рабыня.
– Что же из этого?
– Пока он покуривает свою вечную трубку, жена работает: она черпает из колодца воду, она нагружает мула или осла, она таскает на себе тяжести. Так как она не жалеет себя, то постоянно наносит себе ушибы. К тому же ей частенько достаются побои. А рак происходит от телесного повреждения.
– Это верно.
– Фламандки, однако, не умирают от этого. Когда их страдания становятся им окончательно невмоготу, они находят лекарство. И бегинки в Брюгге изумительно лечат эту болезнь. У них есть целебные воды, настойки, втирания: они дают больной бутылку с водой и свечу и, продавая свои товары, приносят доход духовенству и вместе с тем служат богу. Ее величество выздоровеет и поставит столько свечей, сколько найдет для себя подобающим. Вы видите, господин Кольбер, что помешать моему свиданию с королевой – это почти то же, что цареубийство.
– Герцогиня, вы слишком умная женщина, вы сбиваете меня с толку. Я догадываюсь, однако, что ваша великая любовь к королеве объясняется и кое-какой личной выгодой, которую вы рассчитываете извлечь из свидания с нею.
– Разве я стремлюсь утаить это? Вы, кажется, сказали: кое-какую выгоду? Знайте же, что не кое-какую, а очень большую выгоду, и я вам докажу это в немногих словах. Если вы введете меня к ее величеству королеве, мне будет довольно тех трехсот тысяч, которые я потребовала у вас; если же вы мне в этом откажете, я оставляю у себя письма и отдаю их только в случае немедленной выплаты пятисот тысяч.
С этими словами герцогиня решительно встала, оставив Кольбера в неприятном раздумье. Продолжать торговаться было немыслимо; прекратить торг – значило потерять бесконечно много.
– Сударыня, – поклонился он, – я буду иметь удовольствие выплатить вам сто тысяч экю.
– О! – воскликнула герцогиня.
– Но как я получу от вас подлинники?
– Самым что ни на есть простым способом, дорогой господин Кольбер…
Кому вы достаточно доверяете?
Суровый финансист принялся беззвучно смеяться, и его широкие черные брови на желтом лбу поднимались и опускались, как крылья летучей мыши.
– Никому, – сказал он.
– Но вы, конечно, делаете исключение для себя самого?
– – Что вы хотите этим сказать, герцогиня?
– Я хочу сказать, что если бы вы взяли на себя труд отправиться вместе со мною туда, где находятся письма, они были бы вручены лично вам, и вы могли бы пересчитать и проверить их.
– Это верно.
– Вам следует взять с собой сто тысяч экю, потому что и я также не верю никому, кроме себя.
Кольбер покраснел до бровей. Подобно всем тем, кто превосходит других в искусстве счисления, он был честен до мелочности.
– Сударыня, – заявил он, – я возьму с собой обещанную сумму в виде двух чеков, по которым вы сможете получить ее в моей кассе. Удовлетворит ли вас такой способ расчета?
– Как жаль, что каждый из ваших чеков не стоит миллиона, господин интендант!.. Итак, я буду иметь честь указать вам дорогу.
– Позвольте распорядиться, чтоб заложили моих лошадей.
– Внизу меня ожидает карета.
Кольбер кашлянул в нерешительности. Ему вдруг представилось, что предложение герцогини – ловушка, что, быть может, у дверей его поджидают враги и что эта дама, предложившая продать ему свою тайну за сто тысяч экю, предложила ее за ту же сумму и г-ну Фуке.
Он так медлил, что герцогиня пристально посмотрела ему в глаза.
– Вы предпочитаете собственную карету?
– Признаться, да.
– Вы думаете, что я завлекаю вас в западню?
– Герцогиня, у вас капризный характер, а я, будучи человеком характера положительного, боюсь быть скомпрометированным какой-нибудь злой шуткой.
– Короче говоря, вы боитесь? Хорошо, поезжайте в своей карете, берите с собой столько лакеев, сколько вам будет угодно… Только подумайте: то, что мы делаем с вами наедине, известно лишь нам обоим, то, что увидит кто-нибудь третий, станет известно всему свету. В конце концов, я не настаиваю; пусть моя карета едет следом за вашей, и я буду рада пересесть в вашу, чтобы отправиться к королеве.
– К королеве?
– А вы уже позабыли? Как! Столь существенное условие нашего договора уже предано вами забвению! Каким же пустяком оно было для вас! Господи боже! Да если б я знала об этом, я спросила бы с вас вдвое больше.
– Герцогиня, я передумал. Я не поеду с вами.
– Правда?.. Почему?
– Потому, что мое доверие к вам безгранично.
– Мне это лестно слышать от вас… Но как же я получу свои сто тысяч экю?
– Вот они.
Интендант нацарапал несколько слов на бумажке и отдал ее герцогине.
– Вам уплачено, – сказал он.
– Ваш жест красив, господин Кольбер, и я воздам вам за него тем же.
Произнося эти слова, она засмеялась. Смех госпожи де Шеврез был похож на зловещий шепот, и всякий, кто ощущает в своем сердце трепетание молодости, веры, любви, – короче говоря, жизнь, предпочел бы услышать скорее стенания, чем это жалкое подобие смеха.
Герцогиня расстегнула корсаж и вынула небольшой сверток, перевязанный лентой огненного цвета. Крючки уступили порывистым движениям ее нервных рук, и глазам интенданта, заинтересованного этими странными приготовлениями, открылась бесстыдно обнаженная, покрасневшая грудь, натертая свертком. Герцогиня продолжала смеяться.
– Возьмите, – сказала она, – эти письма написаны самим кардиналом.
