Все эти страницы моей жизни я пропускаю, потому что для меня они настолько священны и вместе с тем ужасны, что писать об этом я не могу. У меня остался от нее сын, которого, в довершение моих несчастий, украли люди племени махди, когда ему было двенадцать лет.
Теперь я подхожу к теме моего повествования. Никто другой не может написать этот рассказ: Оливер не хочет, Хиггс не может (там, где дело не касается древности и науки, он беспомощен), — так что делать это приходится мне. Как бы то ни было, если рассказ окажется неинтересным, повинен в этом буду я, а не наши похождения, потому что сами по себе они достаточно необычны.
Теперь у нас середина июня, а в декабре прошлого года, вечером того самого дня, когда я после многолетнего отсутствия вернулся в Лондон, я постучал в дверь квартиры профессора Хиггса на Гилдфорд-стрит. Дверь мне открыла его экономка, миссис Рейд, худая и пасмурная старушка, которая напоминает и всегда напоминала мне ожившую мумию. Она сказала, что профессор дома, но что у него к обеду гость, и потому предложила мне зайти на следующий день утром. С большим трудом мне удалось наконец убедить миссис Рейд довести до сведения ее хозяина, что старый друг из Египта привез ему нечто такое, что наверняка заинтересует профессора.
Я поднялся наверх и вошел в гостиную Хиггса, которую миссис Рейд указала мне снизу, не поднимаясь туда со мной. Эту большую, во всю ширину дома комнату, разделенную на две половины высокой аркой, освещал только огонь в камине, перед которым стоял накрытый к обеду стол. Но этого света было достаточно, чтобы увидеть изумительное собрание разнообразных древностей, в том числе несколько мумий с золотыми масками на лицах, стоявших в своих ящиках у стены. В дальнем углу комнаты, над заваленным книгами столом, горела, однако, электрическая лампа, и там я увидел хозяина дома, с которым мы не встречались целых двадцать лет, хотя постоянно переписывались до тех пор, пока я не пропал в пустыне, а подле профессора — и его друга, который должен был с ним обедать.
По внешнему виду Хиггса, которого даже его враги считают одним из наиболее сведущих археологов и лучших знатоков мертвых языков во всей Европе, никто не сказал бы этого. Ему около сорока шести лет. Он невысокого роста и коренаст, лицо у него круглое и румяное, борода и волосы на голове огненно-рыжие, глаза, когда их можно разглядеть — мой друг Хиггс постоянно носит большие синие очки, — маленькие и неопределенного цвета, но пронзительные и острые. Одет он неряшливо и грязно и так обтрепан, что говорят, будто полиция постоянно арестовывает его как бродягу, когда он появляется на улице вечером или ночью. Такова была (и есть) внешность моего дражайшего друга, профессора Птолеми Хиггса, и я могу только надеяться, что он не обидится на меня, прочтя это описание.
Внешность второго, сидевшего за столом, опершись на руки подбородком, и несколько рассеянно слушавшего какую-то научную теорию, была совсем иная, и резкий контраст беседующих особенно бросался в глаза. Рядом с профессором сидел хорошо сложенный молодой человек, несколько худощавый, но широкоплечий, лет двадцати пяти или двадцати шести. Черты его лица были настолько правильны, что только глубокие темно-карие глаза смягчали его выражение некоторой жесткости; волосы его были коротко остриженные и тоже темные; он имел вид человека мыслящего, и когда улыбался, становился чрезвычайно обаятельным. Таков был (и есть) капитан отряда добровольцев Оливер Орм, опытный солдат, что он успел доказать во время Южно-Африканской войны, с которой тогда только что вернулся.
Должен прибавить, что он произвел на меня впечатление человека, к которому не слишком благоволит судьба: на его молодом лице было написано уныние. Быть может, это-то и привлекло меня к нему с первой же нашей встречи — ко мне судьба тоже была неблагосклонна в течение многих лет.
Так я стоял в дверях гостиной, разглядывая эту пару, пока наконец Хиггс не поднял голову, оторвавшись от папируса или чего-то другого, что он читал, и не заметил меня, стоявшего в тени.
— Кого это дьявол принес сюда? — воскликнул он резким и пронзительным голосом, которым всегда говорит, когда бывает зол и недоволен. — И какого черта вы делаете в моей комнате?
— Только что, — сказал его товарищ, — ваша экономка докладывала вам, что профессора Хиггса желает видеть один из его друзей.
— Ну да, она сказала это, но только я не могу вспомнить, чтобы у меня был друг, лицом и бородой напоминавший козла. Подойдите поближе, друг мой.
Я вошел в освещенное лампой пространство и снова остановился.
— Кто бы это мог быть? Кто бы это мог быть?… — бормотал Хиггс. — Это лицо… да, да, верно, — это лицо старого Адамса, но только Адамс умер десять лет назад. Мне писали, что его захватили халайфа. Почтенная тень давно умершего Адамса, прошу вас, будьте так любезны назвать ваше имя, чтобы попусту не тратить время.
— Это ни к чему, Хиггс, ведь вы уже назвали мое имя. Я непременно должен был разыскать вас… А ваши волосы совсем не поседели.
— Нет. Слишком много пигмента. Прямое следствие сангвинического характера. Ну, Адамс, — так как вы, разумеется, Адамс, — я в самом деле счастлив видеть вас, особенно потому, что вы так и не ответили мне на письмо, в котором я спрашивал, где вы раздобыли того скарабея времен Первой династии, чью подлинность — вам я могу сказать это — оспаривали некоторые идиоты. Адамс, дорогой старый друг, тысячу раз привет вам! — И он схватил мои руки и стал их трясти. Потом вдруг заметил у меня на пальце кольцо.
— Что это такое? Что-то очень интересное! — воскликнул он. — Но мы поговорим об этом после обеда. Разрешите познакомить вас с моим другом, капитаном Ормом, изучающим арабский язык и уже изрядно ознакомившимся с ним, но довольно мало смыслящим в египтологии…
— Мистер Орм, — прервал его молодой человек, поклонившись мне.
— Да, да, или капитан, как вам будет угодно. Он хочет сказать, что не служил в регулярных войсках, хотя и прошел всю Бурскую войну и был трижды ранен, один раз в грудь навылет, так что пуля пробила легкое… А вот и суп. Миссис Рейд, поставьте еще один прибор. Я ужасно голоден; занятия наукой требуют огромного напряжения умственной энергии, не говоря о затратах физических сил… Ну, ешьте. А разговаривать будем после обеда.
Мы принялись за еду. Хиггс ел много. Он всегда отличался превосходным аппетитом, быть может потому, что состоял в то время членом общества трезвости; Орм ел умеренно, а я — так, как подобает человеку моего возраста, привыкшему к растительной пище.
Когда обед кончился, мы наполнили стаканы портвейном, а Хиггс налил себе воды, набил свою большую пенковую трубку и передал нам сосуд с табаком, служивший некогда урной, в которой хранилось сердце какого-то древнего египтянина.
