class="p1">"Всегда пугали люди, способные воспринимать только атрофированные эмоции. Способные питаться только ими, не в состоянии увидеть за своей глупостью, инфантильную попытку найти смысл в отношениях, подобных мазохизму. Нельзя любить "вопреки", "почему-то", "за что-то". Ты либо любишь человека, и ты с ним до конца. Либо ты лицемер, и все, чего хочешь, чтобы любили тебя.
Я лицемер, мама. Я захотела, чтобы он любил меня. Любил меня одну, забыл про небо, и бросил все, чтобы остаться на земле. В этом и заключалось собственное лицемерие. Я не заметила, как пожелала остаться на его небесах.
Но ему больше не подняться туда, мама. Никогда не показать мне горизонт за облаками, иллюзии света, игру солнечных лучей. Инфантильность ушла, а за ней пришла реальность. Однажды, я прочла невозможно жестокую книгу. Автор утверждал, что она о любви, и я поверила ему. Попробовав на вкус ту жесткость, прочитав о ней, я уверовала, что героиня не просто сильная женщина. Я решила, что она совершила подвиг ради любви.
Сейчас, я понимаю, что прочла чушь. Наивную сказку, о том, что можно исцелить любовью все, и даже чудовище. Да, мама, я, прочла все твои романы. Но теперь я им не верю, потому что мне больно. Дико больно, что моя любовь, реальная любовь, не способна совершить такое чудо с самым верным и любящим мужчиной. Он смотрит на меня живыми глазами, а я вижу… его боль. Жизнь — не выдумка, а я навсегда запретила себе читать.
Теперь я этого не делаю. Я не смотрю фильмы, не слушаю музыку. Все причиняет боль. Все серое и бесцветное.
Все пустое… Все суррогат, мама. Ты тоже бросила меня, мама. Но тебе я могу писать, а ему мои письма незачем. Его нет. Он не понимает, кто он, не знает где он, и просто смотрит в одну точку перед собой.
Мне страшно, мама. Мне страшно осознавать, что наступают моменты, когда я молюсь, чтобы ты пришла за ним. Забрала его, и он, наконец, прекратил эти мучения. Он достоин места на небесах. Достоин вернуться туда, откуда я его эгоистично заставила уйти. Вынудила бросить небо, а оно не запоздало с наказанием. Ненавижу себя за подобные мысли. Ненавижу, но и жить так больше не могу.
Должна ли я… Господи, я даже написать это не могу. Мама, почему тебя нет рядом? Ты ответила бы мне".
Рука замирает над строками. Не знаю, чего боюсь больше: того, что пишу двадцать лет письма на тот свет, и говорю с призраком матери, или того, что однажды, в такого же призрака превратится Леша. Тогда мне придется заводить два дневника. Кажется, я схожу с ума.
Закрываю блокнот, а отставив его на стопку книг, встаю из-за стола. Осматривая родные стены, чувствую, что я дома, но слишком далеко от Леши. Нет, тревога уже не так сжимает в груди. Я смирилась с тем, что ничего не изменить. Наверное, потому решилась приехать к папе не свой день рождения. Сколько их было в этих стенах? Наверное, все их я встретила здесь до встречи с Лешкой. А когда отпраздновала двадцати семилетие с ним, оно стало последним днем рождения, которое я отмечала. Потом все исчезло, как и мы.
Выдыхаю, пытаясь собраться с мыслями. Отец не позвал бы меня к себе, не будь это срочно. Он уже два года живет здесь, решительно отказавшись от профессорской квартиры в центре Киева.
— Да, Вадим. Конечно, она согласится. Проходи.
Расслышав стук дверей и папин голос, я быстрее спускаюсь вниз, у лестницы встречая заинтересованный взгляд смутно знакомого мужчины. На нем обычный костюм, я бы сказала, купленный еще в девяностых, и простой плащ. На вид гостю примерно столько же, как и отцу. Возможно, они коллеги, и потому я помню этого человека.
Спустя мгновение, предположение подтверждается. Отец представляет гостя:
— Милая, возможно, ты помнишь моего давнего друга из института на Сахалине. Вадим Геннадьевич, вот уже пятнадцать лет работает в Париже, в Сорбонне.
— Вот почему вы показались знакомы, — немедленно отвечаю, с улыбкой кивая головой. — Я вас помню. Мы с отцом приезжали к вам после его экспедиции на Алтай. Вы же свекор Валерии?
— Да, это было слишком давно, Вера. Я рад снова видеть тебя. Ты выросла красивой девушкой, — Вадим Геннадьевич вновь осматривает меня, однако его взгляд потухает, как только встречается с папиным.
— Ну, что же мы стоим. Проходи, Вадим. Проходи, — отец пропускает гостя в дом, приглашая войти сразу в гостиную.
Повернув в сторону кухни и столовой, я на ходу решаю, чем угостить Вадима Геннадьевича. Торт так и стоит в холодильнике, а на столе не тронутой осталась бутылка с шампанским. Видимо, отец знал, что у нас будут гости. Взяв все с собой, захожу в гостиную, улавливая размеренный и спокойный разговор двух коллег. Папа шутит, рассказывая Вадиму Геннадьевичу о том, как вышел на пенсию. Их приглушенный смех успокаивает, и становится даже как-то легче. Будто я вернулась в то время, когда папа постоянно устраивал посиделки у нас в доме, приглашая половину кафедры на шашлыки, или просто на чай. Это были действительно незабываемые годы, о которых я уже мало что помню. Все унесла за собой трагедия Леши. Все исчезло и стерлось из памяти, будто она раскроила реальность пополам, заставив забыть.
— Доченька, присядь, — отец указывает на стул напротив, останавливая мои хлопоты у стола. — Вадим приехал не просто так. У него есть к тебе предложение.
Вскидываю брови в удивлении, не понимая, что могло понадобиться такому человеку от меня. Да, я закончила кафедру отца, получила геологическое образование, но не работала по специальности ни дня. Вернее, я могла бы работать, я любила свою профессию, но не успела. Ничего не успела, и с этим теперь остается только жить.
— Вера, я понимаю, что мое предложение несколько неудобно, в той ситуации, в которой ты находишься. — Он намекает на Алексея? Что происходит? — Дело в том, что я согласился помочь твоему отцу в просьбе вернуть тебя в профессию. Он уверен, что ты талантливый геолог, и можешь добиться большего…
— Простите, но об этом не может быть и речи, — пытаюсь тактично остановить мужчину, а сердце колотится, как бешеное.
Он хочет предложить мне жизнь, дать надежду, но я больше не хочу обманываться. У меня нет на это права.
Поднимаюсь, так же быстро вскинув руку со словами извинений:
— Простите, я должна ехать. Нужно успеть увидеться с мужем до вечернего обхода.
Разворачиваясь, я сбегаю, как трусиха. Вернее, пытаюсь, но
