Читаем без скачивания Нагие и мёртвые - Норман Мейлер

— Ну ты там! Какого черта тянешь резину? Хватит тебе мусолить карты! Сдавай! Мы сидим здесь, чтобы играть, а не ковырять в носу.

Леви бросил на Галлахера удивленный взгляд и, передразнивая, ответил в тон ему:

— О'кей! Прекращаем ковырять в носу, начинаем играть и выигрывать.

— Остряк-самоучка! — проворчал себе под нос Галлахер.

Коренастый, жилистый, Галлахер производил впечатление упрямого и раздражительного человека. И лицо у него было неприятное, усыпанное щербинками и красно-фиолетовыми прыщами и угрями.

То ли из-за цвета лица, то ли из-за скошенного набок длинного ирландского носа он всегда выглядел сердитым, хотя ему было всего двадцать четыре года.

На этот раз ему пришла семерка червей. Осторожно приоткрыв уголки сданных ранее двух карт, Галлахер обнаружил, что там тоже черви. Такая карта уже позволяла на что-то надеяться.

Флешь не шла к нему весь вечер, и он считал, что в этом коне она никак не должна обойти его. «Теперь им не удастся облапошить меня», — подумал он.

Уилсон поставил один фунт, но Галлахер поднял ставку.

— Давайте-ка сделаем приличный кон, — проворчал он сердило.

Крофт и Леви бросили деньги на кон, а когда второй ординарец спасовал, Галлахер почувствовал себя обманутым.

— В чем дело? — спросил он. — Уже струхнул? Зря сегодня стараешься. Вот завтра покатится твоя голова в одну сторону, а задница в другую…

Последние слова Галлахера затерялись в шелесте банкнот, выкладываемых игроками на сложенное вдвое одеяло, на котором они играли. Но, сказав эти слова, Галлахер и сам ужаснулся, как будто от богохульства. «Святая Мария…» — быстро произнес он несколько раз про себя начальные слова молитвы. Он увидел себя неподвижно лежащим на берегу с кровавым пятном на том месте, где должна быть голова.

Следующая карта оказалась пикой. «Отправят ли мое тело домой, — подумал он, — и придет ли на могилу Мэри?» Жалость к себе была приятной. На какой-то момент ему страстно захотелось увидеть в глазах жены сострадание. «Она поймет меня», — подумал он. Однако, как только он попробовал представить себе Мэри, вместо нее в его воображении появилась открытка с репродукцией картины «Святая Мария», которую он когда-то купил в приходской школе.

«Как же моя Мэри выглядит?» — спросил он себя в отчаянии. Он напряг всю свою память, чтобы представить себе ее лицо, но так и не смог вспомнить: оно ускользало, как ускользает мелодия едва припоминаемой песенки, когда ты сбиваешься на другую, более знакомую.

В следующем круге ему снова пришла черва. Теперь у него было четыре черви и оставалось еще два шанса получить пятую для флеши. Беспокойство из-за неспособности представить лицо Мэри утихло и уступило место нараставшему интересу к игре. Он посмотрел на игроков. Леви сложил свои карты еще до начала торга, а перед Крофтом лежали две десятки. Крофт поставил два фунта, а Галлахер решил, что на руках у него есть третья десятка. Если Крофту не придут нужные карты — а Галлахер был уверен, что они не придут, — тогда он, Крофт, непременно попадется на флешь Галлахера.

Уилсон с усмешкой протянул руку к лежавшим между его ногами банковским билетам. Бросив деньги на одеяло, он произнес нараспев:

— А коник-то получается крупный!

Галлахер нащупал пальцами несколько оставшихся у него банкнот и подумал про себя, что теперь у него последний шанс отыграться.

— Поднимаю на два фунта, — пробормотал он, но его тотчас же охватила тревога. У Уилсона было три пики. Как же он не заметил этого раньше? Опять везет этому парню!

Торг, однако, только начинался, и Галлахер успокоился. Флеши у Уилсона еще не было. Шансы у них по меньшей мере равны, и вряд ли Уилсон припрятал еще пику. Возможно еще, что он будет играть и на чем-нибудь другом. Галлахер надеялся, что ни Крофт, ни Уилсон не перестанут повышать ставки и не заставят его показать карты на следующей сдаче. Сам же он будет ставить до последнего фунта.

После того как сдали еще по одной карте, штаб-сержант Крофт почувствовал новый прилив возбуждения. Раньше он почти не следил за игрой, но теперь, когда ему пришла семерка, у него стало две пары и появилась непоколебимая уверенность в том, что кон возьмет он. Крофт почему-то твердо верил, что в следующем круге ему придет или семерка или десятка и он получит фулхауз. Он нисколько не сомневался в этом. Такая уверенность что-нибудь да значила. Обычно он играл в покер, тщательно взвешивая все шансы получить ту или иную карту, и шел на риск, только если хорошо знал людей, с которыми играл. И именно остающийся под конец кона шанс, обычный в покере, делал эту игру привлекательной для Крофта. Крофт не позволял себе приступать к какому-нибудь делу без соответствующих знаний и подготовки, но он знал, что конечный результат часто зависит просто от везения. Он был непоколебимо убежден, что, как бы там ни было, счастье должно быть на его стороне и теперь, после целого вечера невезения, к нему придут нужные карты.

Галлахеру пришла еще одна черва, и Крофт решил, что тот рассчитывает на флешь. К трем пикам Уилсон получил бубну, но Крофт считал, что Уилсон уже набрал флешь, и поэтому не волновался. Крофта всегда поражала хитрость Уилсона во время игры, это никак не вязалось с его в общем-то добродушным и покладистым характером.

— Ставлю два фунта, — заявил Крофт.

Уилсон бросил на кон два фунта, но тут Галлахер увеличил ставку.

— Удваиваю, — проворчал он.

Крофт заключил из этого, что у Галлахера наверняка флешь. Он аккуратно положил на одеяло четыре фунта.

— А я удваиваю твою ставку, — заявил он, испытывая приятное напряжение азартной игры.

— Черт возьми! Кон становится очень даже приличным, — не без радости заметил Уилсон. — Мне бы надо спасовать, но я никак не могу преодолеть желание взять последнюю карту.

Теперь Крофт был уверен, что у Уилсона тоже флешь. Крофт заметил, как Галлахер колебался, — среди пик Уилсона был туз.

— Еще удваиваю! — произнес Галлахер с ноткой отчаяния.

«Если бы у меня уже был фулхауз, — подумал Крофт, — я бы ставил всю ночь, но, поскольку его нет, лучше сберечь деньги для последнего кона».

Крофт бросил на кон еще два фунта. Уилсон последовал его примеру. Леви сдал всем по последней карте. Сдерживая возбуждение, Крофт обвел взглядом полузатемненный трюм, пристально посмотрел на висящие вокруг койки, заметил, как в одной из них, не просыпаясь, повернулся набок какой-то солдат. Только после этого Крофт не спеша поднял последнюю карту. Это была пятерка. Медленно, не веря своим глазам, он еще раз перебрал все свои карты. Неужели он мог так ошибиться? Затем с отвращением и досадой, даже не заставляя Уилсона открыть карты, Крофт бросил свои на одеяло. Он начинал выходить из себя. Не говоря ни слова, он наблюдал за дальнейшим торгом между оставшимися игроками. Галлахер положил на кон свой последний банкнот.

— Я, кажется, делаю грубейшую ошибку, но все же посмотрим, — сказал Уилсон. — Ну, что там у тебя?

Галлахер бросил на него свирепый взгляд, как будто знал, что проиграет.

— А что ты, зараза, хотел бы у меня увидеть?.. Червовая флешь с валетом — вот что у меня!

— Мне жаль огорчать тебя, — сказал со вздохом Уилсон, — но у меня пиковая флешь вот с этим буйволом, — закончил он, показывая на туз.

Несколько секунд Галлахер сидел молча. Прыщи на его лице сделались багрово-фиолетовыми. Потом его словно прорвало, и дрожащим от злости голосом, довольно громким в ночной тишине, он произнес:

— Этому ублюдку почему-то очень уж везет сегодня! Он загреб себе все денежки!

В койке, висевшей рядом с выходным люком, проснулся какой-то солдат и с возмущением крикнул:

— Ради бога! Прекратите этот галдеж, дайте хоть немного поспать!

— Катись отсюда к чертовой матери, если не нравится! — зло ответил Галлахер.

— Вы что, не знаете правил?

Крофт медленно поднялся с палубы. Это был сухопарый парень среднего роста, но держался он всегда так прямо, что казался высоким. Его узкое треугольной формы лицо абсолютно ничего не выражало; по крайней мере так казалось при слабом свете синей лампочки. Ничего не выражали его маленький рот, впалые щеки и короткий прямой нос. Впечатление производили лишь сверкавшие в свете синей лампы иссиня-черные волосы да леденяще-холодный взгляд глубоко посаженных синих глаз.

— Слушай, — обратился он к солдату с холодным спокойствием, — может, ты заткнешься? Мы будем играть где хотим и когда хотим. Если тебе это не нравится, мы ничего не можем поделать. Разве только выяснить до конца отношения.

С койки послышалось неясное бормотание солдата. Не сводя с него взгляда, Крофт продолжал:

— Если ты действительно хочешь выяснить отношения, то давай. Я готов.

Крофт говорил спокойно, с едва заметным южным акцентом, четко произнося каждое слово. Уилсон настороженно наблюдал за ним.