Читаем без скачивания Сафари в Ла-Пасе - Жерар Вилье

Говоря все это, он угрожающе размахивал пальцем перед самым носом собеседника.

Серо-голубые глаза немца потемнели. Этот идиот-идеалист вызывал у него омерзение. Спорить с такими людьми бесполезно. Что ему может быть известно доподлинно? Во всем мире газеты писали о Клаусе Хейнкеле или Мюллере. Пару недель тому назад в них прошло сообщение, что безобидный боливийский гражданин по имени Клаус Мюллер на самом деле является оберштурмфюрером GC Клаусом Хейнкелем, военным преступником, который разыскивается за особо тяжкие преступления и приговорен к смертной казни в четырех странах, включая Францию и Голландию. Он совершал в гестапо такие «подвиги», что Адольф Эйхман выглядит рядом с ним безобидным бюрократом. Общественное мнение большинства цивилизованных стран тут же с горячностью стало требовать, чтобы Боливия выдала Клауса Хейнкеля для справедливого суда над ним. И хотя боливийцам нет дела до прочих стран, но отказаться выдать преступника им было трудно. Они попали в сложное положение. Ведь Клаус Хейнкель, ставший боливийским гражданином Клаусом Мюллером, имел в Ла-Пасе немало друзей.

Но к их большому облегчению, к тому времени, когда возмущение мировой общественности достигло апогея, причиняя невыносимую боль нежным нервам боливийцев, Клаус Мюллер загадочно исчез. У совестливых боливийцев сразу гора свалилась с плеч. Они тут же заявили, что нет никаких веских доказательств того, что палач Клаус Хейнкель и тихий Клаус Мюллер – одно лицо.

Преисполненные доброй воли, боливийцы поклялись, что если бы такие доказательства появились, они немедленно выдали бы этого негодяя тем, кто жаждет его расстрелять или повесить.

Если его разыщут.

Но, учитывая крайний беспорядок, царящий в Боливии, и весьма условное понимание границ, поиски эти могли затянуться на добрых четверть века... А за это время вся эта история забудется. Если, конечно, Клаус Хейнкель вдруг внезапно не объявится, себе на беду.

Дон Федерико Штурм оглянулся и встретился с нежным взглядом своей викуньи. Как бы отделаться от этого болвана, который, видимо, хорошо информирован? Чтобы привести мысли в порядок, он провел рукой по волосам и заговорил примирительно:

– Не знаю, откуда у вас такие сведения, но произошла ошибка. Клауса Хейнкеля здесь нет. Быть может, он выехал из страны.

Но Джим Дуглас не сдавался.

– Вы лжете, господин Штурм, – повторил он. – Хейнкель находится здесь, в вашем доме. Я напишу об этом в «Рэмпартс», а еще до того заявлю в консульствах и посольствах в Ла-Пасе. Вы знаете так же хорошо, как и я, что он не может покинуть эту страну. От такого дерьма даже перуанцы откажутся.

Он придвинулся еще ближе, брызгая слюной, очки его вспотели от возбуждения.

– Он всем мешает, у всех на виду, за ним весь мир охотится. Говорят, в Ла-Пас прилетела группа захвата из Израиля. Если я им все сообщу, они приедут сюда. Они прикончат его, а заодно и вас, герр Штурм...

Пораженный этим взрывом ненависти, немец вглядывался в собеседника. В 1945 году Джиму Дугласу было не более двух или трех лет. А выступает он, как израильский прокурор.

– Почему вы так настроены против Клауса Хейнкеля? – спросил, не удержавшись, немец. – Он ведь лично вам ничего не сделал.

Американец снисходительно покачал головой.

– Плевать я хотел на Клауса Хейнкеля. Мы хотим доказать, что ЦРУ использует убийц и сволочей вроде этого старого фашиста, чтобы установить нацистский режим в Америке.

– Ну, это ваша забота, – ответил дон Федерико. – Мне вам больше сказать нечего.

Джим Дуглас пожал плечами.

– О'кей, герр Штурм, я возвращаюсь в Ла-Пас. Ждите вестей...

Он подошел к такси и приоткрыл дверцу. Фредерик Штурм следил за ним глазами с явным облегчением. То, что этот дурачок может рассказать, не имеет никакого значения. Ведь поверят ему, видному гражданину Боливии, несомненному союзнику сто восемьдесят четвертого правительства страны, насчитывающей сто пятьдесят один год независимости.

В тот момент, когда Дуглас уже садился в машину, дверь дома вдруг распахнулась. Немец почувствовал жгучее ощущение неминуемой катастрофы. Он хотел крикнуть, но не успел. На пороге показалась женщина, с любопытством разглядывающая стоящую посреди двора «импалу». Это была жгучая брюнетка в облегающем черном платье с прямоугольным вырезом, похожая на Ракель Уельш.

Американец выскочил из машины, как черт из табакерки, и огромными скачками кинулся к ней.

– Донья Искиердо?

Вздрогнув, женщина тут же исчезла, захлопнув дверь. Фредерик Штурм выругался сквозь зубы: «Идиотка!»

А Джим Дуглас, радостно осклабясь, уже направлялся к нему. Остановившись перед немцем, он спросил с победной улыбкой:

– Ну как, вы по-прежнему уверены, что мне не поверят? Вся столица знает, что донья Моника Искиердо – любовница Клауса Мюллера-Хейнкеля. И исчезла одновременно с ним...

– Подождите, – резко сказал Фредерик Штурм. Он пытался скрыть свою ярость, глаза его стали белыми, а шрам у носа проступил сильнее обычного.

Джим Дуглас склонил голову набок.

– Вы решились показать мне Клауса Хейнкеля? Тогда поспешите, а то я уеду в Ла-Пас.

– Зайдите на минутку.

Огромные черные глаза доньи Искиердо смотрели на Джима Дугласа напряженно и взволнованно. Вблизи эта женщина казалась еще Красивее. Тонкие черты, чуть вздернутый нос и великолепный цвет лица. В ней явно была небольшая примесь индейской крови. Ее длинные пальцы с тщательно ухоженными ногтями выглядели экстравагантно в этой глуши. Но особенно поразило Джима Дугласа ее декольте, от которого он не мог оторвать взгляда и где, сквозь прозрачный черный тюль, виднелась идеальной формы грудь.

– Умоляю вас, – сказала она, – я не хочу, чтобы Клаусу причинили вред.

Она тяжело вздохнула, и грудь ее колыхнулась, как две волны. Молодой американец не знал, куда деваться от смущения. Приехал в поисках чудовища, а оказался с глазу на глаз с восхитительнейшей из женщин, которая вот-вот разрыдается. Ну как этот маленький лысый немец с морщинистым лицом и огромным носом, это ничтожество, мог покорить такую красавицу?

Дон Федерико провел американца в свою библиотеку, куда-то исчез, и тут же появилась донья Искиердо.

– Он, конечно, подонок, – сказал Джим, – но я ему ничего не сделаю. Это меня не касается.

Она шагнула к нему. Хотя лицо ее обрамляла целомудренная прическа, она выглядела дьявольски привлекательно в этом тонком, как паутинка, тюле и с этими восхитительными приоткрытыми губами. Джим взглянул ей в глаза. И вновь увидел в них струящийся, несмотря на страх, какой-то странный блеск, смесь томности и напряженности. Она тихо повторила:

– Прошу вас, не говорите никому, где находится Клаус. Они придут и убьют его. Это – роковая ошибка. Он никому ничего плохого не сделал.

Она подошла так близко, что он чувствовал ее дыхание, ее запах. Джим Дуглас растерялся и ощутил неловкость, угадывая здесь нечто большее, чем явный испуг и мольбу.

– Он ужасная сволочь, – твердо произнес он, несмотря ни на что. – Я читал о его делах. Однажды он содрал кожу с лица одной голландки, чтобы заставить ее говорить. Как вы можете любить такого типа?

Моника Искиердо молча покачала головой. Потом, скользнув по паркету, она оказалась совсем рядом с ним и коснулась губами его уха.

– Никому ничего не говорите, – прошептала она, – никому не говорите, я сделаю все, что вы захотите.

Прозрачный тюль коснулся кожаной куртки. Опустив взгляд, американец увидел, как груди, словно живые, шевельнулись под легкой тканью, вызывая в нем желание. Он поднял голову и словно утонул в огромных черных глазах. Он прочел в них нечто ошеломляющее: донья Искиердо действительно хотела его. В ту же секунду бедра красавицы прижались к нему, но не с той грубой откровенностью, с какой самка пытается получить удовольствие от самца, а с нежностью женщины, истомившейся по мужской ласке.

Его обожгла горячая волна желания, но он сумел побороть себя и отпрянул от нее. Все это было слишком невероятно, чтобы он мог поверить. Она отдавалась ему, чтобы спасти другого.

– Если он согласится поговорить со мной, – сказал он прерывающимся голосом, – я клянусь не выдавать, где он находится.

Донья Искиердо в отчаянье заломила руки. Непонятный блеск ее глаз сменился буквально физически осязаемой паникой.

– Да не может он, не может, – рыдая, проговорила она, – он никогда не работал на ЦРУ.

Такая наивность внезапно разозлила молодого американца.

Ему захотелось выйти на воздух, под чистое небо Анд. Вся эта обстановка вызывала у него отвращение. Он осмотрел библиотеку дона Федерико: шкафы темного дерева, письменный стол из красного дерева, глубокие кресла. На стенах – альпинистское снаряжение, ведь Анды ничем не хуже Баварских Альп.

Джим Дуглас сделал несколько шагов к двери. Поняв, что он уходит, донья Искиердо позвала: