Читаем без скачивания Волки в погонах - Сергей Донской

– Не моя нога, чужая. – Указав на дымящийся предмет пальцем, он уточнил: – Мужская.

Вот когда девушка испугалась по-настоящему и завизжала на всю округу. Даже последующий взрыв, от которого вздрогнула земля, не смог заглушить это пронзительное верещание. А дымящаяся нога в высоком ботинке с оторванной подошвой притягивала взгляд сильнее, чем грандиозный огненный столб, взметнувшийся в небо за лесом. Она была так близко. Рукой подать. Вокруг нее суетились возбужденные рыжие муравьи.

В следующий раз нужно держаться подальше от всяких аэродромов, подумал мужчина. Ну их к черту!

Это была его последняя связная мысль до того, как он потерял сознание и мягко обрушился на муравейник.

Глава 1

Любовь зла

Москва со всеми мириадами своих огней погружалась в ночь, как исполинский «Титаник» в готовую поглотить его темную пучину.

Мрак стремительно затоплял город со всех сторон, пожирая за один присест тысячи светящихся окон на окраинах. Но чем ближе к центру, тем больше сопротивления оказывала каждая улица, каждый дом. С горем пополам перехлестнув через Садовое кольцо, темнота натолкнулась на такой плотный заслон света, что вынуждена была здесь рассеяться, расползаясь клочьями по дворам да закоулкам. Даже небо не пожелало окраситься над центром в черное, упрямо отражая неугасимое электрическое сияние, раскинувшееся под ним. Крошечные звезды завистливо смотрели на это буйство сверкающих внизу огней, понимая, что никому из здешних обитателей не интересно их слабое мерцание. Какие, на хрен, звезды, когда начинается яркая ночная жизнь!

С высоты казалось, что ущелья центральных улиц Москвы затоплены раскаленной лавой сплошного света. Сверкали на все лады фары бесконечного множества автомобилей, переливались огнями иллюминированные здания и витрины, горели подсвеченные деревья, полыхали всеми красками вывески и рекламные щиты.

Одна лишь бледная люминесцентная луна, скромно зависшая на краю небосклона, знала истинную цену этому буйству огней и красок. В действительности ночь все равно вступила в свои права – и на самых темных окраинах, и в ярко освещенном центре города. Луна, обладавшая способностью заглядывать в человеческие души, знала это наверняка. Самый непроглядный мрак скапливался по ночам именно в них, и близок был тот день, когда солнечным лучам окажется не под силу его рассеять.

Но беспечным гостям и жителям столицы было не до всезнающей луны. Они спешили перепробовать все, что на земле считалось радостями жизни. По ночам вокруг столько развлечений и соблазнов! Просто тьма-тьмущая! Хоть глаз выколи в этом райском саду наслаждений!

Знаменитая Тверская выглядела в этот поздний час почти такой же светлой и оживленной, как главный проспект любого провинциального города в разгар дня. Еще не так давно на этой улице и в примыкающем к ней Охотном ряду, напротив здания Государственной думы, по ночам вообще происходило настоящее столпотворение, но шеренги проституток уже перекочевали на другие улицы, подальше от избранников народа.

– Даже воздух стал чище, – с удовлетворением произнес один из них, отойдя от распахнутого окна. Это был депутат Шадура, глава думского комитета по чрезвычайным ситуациям, лидер парламентской фракции «Слово и дело». – Чувствуешь, как благоухают липы, Эдичка? – Шадура прикрыл глаза и благоговейно втянул носом воздух. – Благодать-то какая!

Свет в кабинете был погашен, и его рубашка маячила в темноте белым призрачным пятном. То, что расчувствовавшийся Шадура расхаживал по своему кабинету босиком и без штанов, почти не бросалось в глаза. Как и его не слишком уверенные движения.

– Закрыл бы лучше окно, – недовольно проворчал молодой брюнет, непринужденно развалившийся в депутатском кресле. Это его звали Эдичкой, и на Шадуру он поглядывал с явным неодобрением, как на токсикомана, нюхающего какую-то гадость. – Одна бензиновая вонь снаружи, и ничего больше, – продолжал капризничать он, брезгливо шевеля ноздрями.

– Знал бы ты, мальчик мой, что творилось здесь, когда под окнами ошивались путаны и их клиенты, – воскликнул Шадура, и не подумав выполнить просьбу собеседника.

– Путаны? А тебе до них какое дело? – Эдичка неожиданно рассмеялся.

Трезвый человек сразу насторожился бы, услышав этот сухой отрывистый смех, в котором веселья было не больше, чем в натужном кашле. Но Шадура если и выглядел совершенно трезвым, то только в собственных глазах.

– Во-первых, надоели все эти грязные инсинуации в прессе, – признался он, присаживаясь голой ляжкой на край стола. – Каждый борзописец считал своим долгом намекнуть, что соседство продажных девок с депутатами не случайно. Символику в этом они какую-то усматривали, видите ли! – Шадура негодующе покрутил головой.

– А во-вторых? – спросил Эдичка, думая о чем-то своем.

– А во-вторых, здесь было по ночам ни пройти, ни проехать. – Шадура снял через голову галстук, о котором вспомнил, когда узел слишком уж сильно врезался ему в шею. – От выхлопных газов голова просто раскалывалась. По вечерам приходилось сидеть в закупоренном кабинете. Машины подъезжают и отъезжают, подъезжают и отъезжают, – продолжал он, помогая себе размашистыми жестами. – Шум, гам. Кто-то гогочет, кто-то орет благим матом. А теперь… – Он опять с наслаждением втянул воздух, шумно выпустил его из носа и крякнул от избытка чувств: – Благодать, истинная благодать!

– А ты бросай все и поезжай жить в деревню, – насмешливо предложил хозяину кабинета Эдичка. – Кислорода там – хоть задним местом вдыхай! Пасеку заведешь, корову, самогонный аппарат… Здоровый цвет лица до самой смерти обеспечен… Приблизительно на шестидесятом году жизни.

Несмотря на то что ноги он водрузил на письменный стол, никакого сходства с американским шерифом у него от этого не появилось. Американские шерифы не сидят в кабинетах в чем мать родила, а на Эдичке не было ничего, кроме относительно свежих носков, православного крестика на золотой цепочке и браслета изящных часиков. Пробор разделял его черную голову на две равные половины. Словно однажды брюнета наотмашь рубанули саблей, но потом по неизвестной причине пожалели, воскресили и оставили жить дальше. Зачем? Для какой такой цели? Шут его знает. Ни сам Эдичка, ни его многочисленные знакомые никогда об этом не задумывались.

Депутат Шадура просто полюбовался его телом, слегка серебрящимся в темноте, и самодовольно пробасил:

– Мы и здесь поживем на славу! Я не Пушкин какой-нибудь, чтобы заживо хоронить себя в деревне. Главное – все время находиться на острие событий, Эдичка. Тогда бодрость духа, крепость тела и ясность ума обеспечены на долгие годы. – Хлопнув себя по ляжке так порывисто, будто там пристроился целый комариный выводок, Шадура неожиданно предложил: – Иди ко мне, мальчик мой. У меня не так много свободного времени, чтобы терять его понапрасну.

– Сначала хочу выпить, – манерно провозгласил Эдичка, убирая ноги со стола. При этом на пол полетели какие-то бумаги, которые он не потрудился поднять. Законотворческая деятельность хозяина кабинета не внушала ему ни малейшего благоговения.

– Еще фруктовой? – осведомился Шадура, прихватив со стола пустую бутылку из-под водки.

– Нет – отказался Эдичка. – Предпочитаю что-нибудь покрепче.

– Тогда коньяк? – Шадура уже спешил к бару, напоминая оживленного бутуза в длинноватой распашонке.

Эдичка поморщился и сказал:

– Ни в коем случае. Мы будем пить текилу.

– Я терпеть не могу кактусовую водку и не держу ее у себя, – признался Шадура, в нерешительности остановившись подле мини-бара со встроенным холодильником.

– Даже так? А ты когда-нибудь текилу пробовал?

Шадура покачал головой:

– Нет, и, честно говоря, не горю таким желанием. Все эти новомодные выдумки не для меня. Если ты цедишь мексиканскую сивуху и закусываешь ее лимоном, то сивуха от этого не перестает быть сивухой, а кислый лимон – кислым лимоном. – Шадура для наглядности перекосил лицо, будто стакан уксуса хватил. – Давай-ка я лучше угощу тебя великолепным мартелем двадцатилетней выдержки, а? – с надеждой предложил он. Его физиономия моментально разгладилась, залоснилась.

– Ты просто никогда не пробовал настоящую текилу, – заявил Эдичка с чувством превосходства. – Но сейчас я докажу тебе, что это бесподобный напиток. Бутылка у меня с собой. – Он наклонился к портфелю, стоящему на полу возле аккуратно сложенной одежды. – Ты только два бокала захвати, желательно с толстым дном. Есть у тебя такие?

– Есть, как не быть, – откликнулся Шадура, нырнув с головой в бар. – У нас в Думе, как в той Греции… Тебе лед положить?

Его выпяченный зад вопросительно уставился на гостя. Если бы к этим голым ягодицам приладить глаза, получилось бы нечто, отдаленно смахивающее на щекастое лицо депутата. А в темноте определенное сходство улавливалось и без всяких дополнительных штрихов.