Методология, однако, по определению, учение о методе. Метод, конечно, стоит понимать шире, нежели методика, ибо метод лежит в основании любой методики, любой исследовательской практики. Не случайно в диссертациях на соискание учёных степеней «методологическому основанию» исследования посвящён обязательный раздел. В этом разделе соискатели скрупулёзно перечисляют теории науки, в рамках которых проводили собственное исследование, и поминают авторов этих теорий. Но ведь даже самые стройные и строгие теории сами должны иметь основания. Уже потому хотя бы, что теории создавались людьми, которые вот так думали. Итак, продвигаясь к основаниям оснований, мы неизбежно упираемся в нечто, что лежит в основе всех оснований. И нам не уклониться от этого вопроса, потому что, не определившись в нём, мы обречены на сомнения в надёжности всего, что на этом основании выстроено, каким бы «основательным» нам ни казалось само строение. Но что лежит в основании оснований?
Совсем недалеко ещё время, когда этот «проклятый» вопрос снимался простым и твёрдым заклинанием – «марксистско-ленинская методология». Сейчас, конечно, нелегко воспроизвести в полном объёме всё то, что заключало в себе такое признание. Но, если коротко, это означало, что мир объективен, то есть существует вне нас и независимо от нас. Что человек обладает таким утончённым свойством – познанием. Что мир, следовательно, познаваем человеком. Что процесс познания мира человеком, пусть и труден и тернист, неминуемо ведёт его к истине (к тому, что есть на «самом деле»). Что, хоть истина и недостижима в своей полноте, само приближение к ней открывает для человека возможность изменять мир, познавая законы, по которым он устроен. А преобразование мира под человеческие нужды и есть цель познания. Так утверждал К. Маркс. А В.И. Ленин уточнил этот тезис: «От простого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике – вот истинный путь познания». Эти постулаты стали на долгое время непререкаемым основанием любых научных изысканий в нашем отечестве, потому что это и есть «марксистско-ленинская методология», а другой быть не могло, далее действовал уже разработанный позже принцип «классового подхода» в науке. Сейчас эти «прописные истины» могут показаться наивными, но, смею заверить, именно они лежали в основе основ любого исследования. Более того, они были опорами формирования умов, и по сей день эти истины имплицитно содержатся в подавляющем большинстве наших умопостроений. Но да, это была, хоть и своеобразная, методология. Потому что такая система представлений, «форпостов веры», задавала аксиомы познания и отвечала на основные вопросы человеческой деятельности: что (познаём), зачем и как? Справедливости ради следует заметить, что другого ответа на вопрос «как» тогда и не могло быть. Человек объявлялся самым совершенным, идеальным прибором для «отражения» окружающего его мира, и мощь «отражательных» способностей его сознания не подлежала критике. И марксистско-ленинская психология, преданный отпрыск одноименной методологии, – обратившись к психике, как к «высшей форме отражения», возвела на должный пьедестал «ленинскую теорию отражения», сосредоточив собственные усилия лишь на том, чтобы придать этому постулату научное оформление. Механизм самого отражения в этой стройной системе постулатов всё же оставался слабым звеном всей конструкции «психических» свойств и состояний человека. Но, постулируя «отражение» как принцип, психологи до поры до времени элегантно обходили этот вопрос. Иначе быть не могло. Да и слишком мало знали тогда исследователи о мозге человека, том самом органе, которому отводились функции отражения. Философы спорили об отношениях сознания и действительности, игнорируя этого небольшого, но важного посредника, психологи разрабатывали теорию психики, не озадачиваясь особо вопросами об устройстве её «процессора». Ситуация изменилась четверть века назад, когда, благодаря развитию техники, стало возможным углубиться в изучение не только структур головного мозга, но воочию наблюдать его функции, те самые процессы «отражения», суть которых была сокрыта и для философов, и для психологов, ту самую «нейродинамику», которая непрерывно сопровождает поведение человека во всех его проявлениях. И открытия, сделанные в области нейрофизиологии, внесли недостающие доселе основания в представления о поведении, сформулированные ещё великими предтечами нейрофизиологии: И.М. Сеченовым, И.П. Павловым, А.А. Ухтомским, П.К. Анохиным.
Главное, что достижения современной нейрофизиологии сместили акценты в традиционной постановке проблемы «человек и мир» с вопроса о том, «что» познаёт человек, к вопросу о том, «как» он это делает? А ответ на вопрос «как» – это ведь основной вопрос методологии. Что можно говорить о мире, если мы не знаем, как мы взаимодействуем с этим миром? Как можно говорить об отражении, не имея представления ни об отражающем, ни об отражаемом? Благодаря наукам о мозге, методология обретает свой исконный предмет, и предметом этим становится мышление. Но что мы должны полагать в качестве мышления? Какова его материя? Какие процессы определяют движение мысли? Где лежат критерии его эффективности? Где кроются ошибки мышления?
Именно эти вопросы стали предметом деятельности для Высшей школы методологии, и научное разрешение их – её целью. Здесь важно увидеть иллюзию простоты предмета, уж столько всего сказано и написано про мышление! Но сложность как раз и состоит в том, что мышление «прозрачно» для самого мыслящего. А именно его нужно сделать «видимым» и различимым. Необходимо к тому же исследовать все детали этого процесса, весь его «производственный» цикл, понять, что является его материалом, каким образом этот материал преобразуется и что получается в результате таких преобразований. А для этого необходимо проанализировать сложившиеся в истории подходы к исследованию мышления, понять их возможности и ограничения. Необходимо систематизировать непрерывно растущий объём нейрофизиологических фактов. Всё увиденное и распознанное предстоит назвать, связать в целостную модель, систему представлений, проверить на практике. И это – первоочередные задачи Высшей школы методологии.
Подобной школы не было в обозримой истории ни у нас в стране, ни за рубежом. Высшая школа методологии – это сообщество людей, которых объединяет интерес к сложному. А что может быть сложнее для человека познающего, чем сам человек? Но школа – это ещё и место, где можно учиться. Важно не только сформулировать эффективные модели человеческого мышления, не менее важно понять, как обучаться способам мышления. Важно, чтобы интерес к сложному не оставался лишь интеллектуальным «хобби», задача здесь – не только сохранять этот интерес в нашем «плоском мире», но заразить им как можно больше других людей, потому что только эффективное мышление – непременное условие эффективной деятельности, каких бы вещей она ни касалась. И врач, и учитель, и инженер, и менеджер, и ребёнок и взрослый, и мужчина и женщина – все мы непрерывно заняты решением «интеллектуальных» задач, и от «правильности» решения этих задач зависит качество жизни нас самих и окружающих нас людей, в конце концов, эффективность любой нашей деятельности. И для этого нам просто необходимо научится думать.
Вот такие задачи ставит перед собой Высшая школа методологии.
Предлагаемый текст основателя и президента Высшей школы методологии – А.В. Курпатова, хоть и содержит подзаголовок – «Черновик», являет собой манифест новой науки – методологии мышления. Каждый тезис этого текста, если вдумываться, представляет собой большое самостоятельное направление научных изысканий и учебной деятельности ВШМ.
Я глубоко убеждён, что у этой новой науки большое будущее. Более того, я уверен, что пройдёт не так много времени, и методология мышления воцарится в качестве «методологического основания» любых фундаментальных и прикладных исследований, придав им, наконец, и необходимую научную новизну, и так трудно отыскиваемую ныне «практическую значимость».
доктор медицинских наук, профессор Алёхин Анатолий Николаевич
Предварительные замечания
Пожалуй, лучшее, что мы можем – это мыслить мышление. Лучшее – хотя бы потому, что ничего другого мы помыслить просто не можем, а все, что мы мыслим, уже и всегда – есть наше мышление.
С другой стороны, говорить о мышлении невозможно, потому что мы сами и есть это мышление. Это все равно, что пытаться описать самого себя, глядясь в зеркало. Из этого может выйти неплохое описание нашего изображения в зеркале, но самих себя мы таким образом, конечно, описать не можем. То есть этот текст заведомо обречен на неудачу, что я хорошо понимал, еще только приступая к его написанию.
Как следствие, и я должен предупредить об этом заранее, текст содержит массу противоречий, которые я, хотя бы при первом прочтении, предложил бы просто игнорировать. Уверен, что практически все эти противоречия «контекстуальны» (кроме тех, на которые я специально указываю), то есть не являются противоречиями по существу, а вызваны лишь конфликтом не сходящихся языковых контекстов, и смена языковой рамки легко такую «противоречивость» устраняет.
