Читаем без скачивания Призраки балета - Яна Темиз

– Голливуд, – повторяла она сквозь слезы, – ой, не могу, Голливуд… заплачет…

Хорошо, хоть глаза не накрасила.

Надо как-то выбраться отсюда и привести себя в порядок. Переводчик не должен позволять себе эмоций, даже если он не переводчик, а просто добровольный помощник. Лиза глубоко вдохнула, но выдохнула не воздух, а все тот же всхлипывающий смех, закашлялась, чуть не задохнулась, попыталась что-то сказать, а потом встать, чтобы выйти и хоть как-то сохранить лицо… но сохранять уже было нечего, и рядом суетилась Нелли, подсовывая ей какие-то салфетки и отмахиваясь от остальных, что-то наперебой говоривших по-английски и по-турецки.

– Господи, Лиз, ты чего? Ну, нельзя же так… пойдем-ка быстренько, умоешься… все нормально, сейчас, сейчас… Игорь, займи ты их чем-нибудь, что это с ней, не знаю! Все о’кей, сейчас мы вернемся, это стресс, и все. Игорь, ну скажи ты им что-нибудь!

– И скажу! – заглушил всеобщие причитания вальяжный начальственный бас. – Скажу я, во-первых, что Лизе я ничего переводить не позволю. Совещание окончено. Я этого безобразия не потерплю, ясно? Мы здесь не шутки шутим, и балаган этот… короче, мы сейчас поговорим, и через полчаса… ladies and gentlemen, half an hour later, OK? Чтоб через полчаса – ясно? – мы обсуждали не этот бред, а нормальную постановку. Нормальную! Это вам не… не кабак с канканом и не… – он на мгновение запнулся, видимо не найдя ничего более оскорбительного, но положение не позволяло ему медлить, и Игорь Сергеевич, исполненный праведного гнева, решил поставить точку: – Это, между прочим, «Лебединое озеро», блин!

Лучше не придумаешь.

Или хуже – как посмотреть. «Лебединое озеро» – блин! Прелестное сочетание, как раз в духе установившегося маразма.

Слово «блин» в его непрямом значении Лиза ненавидела.

И была рада, что практически избавлена от общения с людьми, активно его употребляющими. Правда, при этом она вообще была почти избавлена от общения с говорящими по-русски, но что поделаешь. Приняв когда-то решение переехать в Измир, жить здесь и растить здесь детей, она ни на минуту об этом не пожалела.

Она влюбилась в него сразу, как только увидела. Так бывает с людьми, но чтобы с городами? Все-таки в городе надо родиться, или прожить часть жизни, или пережить в нем что-то особенное, или быть готовым на эту любовь заранее, как готовы влюбиться в Париж все отправляющиеся туда русские путешественники. А Лиза глянула в иллюминатор – и не смогла отвести глаз. Бело-карминный город, расположившийся на зелено-синих горах вокруг голубого залива, он словно ждал ее все пять тысяч лет своего существования, он улыбался ей, именно и только ей, – и Лиза улыбнулась в ответ и так и стала жить с этой улыбкой.

По утрам она непременно взглядывала в окно.

Вернее, в окна, поскольку они в ее квартире выходили на три стороны, и она обязательно смотрела во все три. С одной стороны было море, его цвет никогда не был одинаковым, а если и бывал, то Лиза успевала забыть когда-то виденный оттенок и радовалась ему как новому. Жаль, нет таланта, к этому окну бы Айвазовского какого-нибудь посадить! С другой стороны, из спальни, был вид на горы, немного уже обжитые и испорченные человеком, но почему-то даже многоэтажки не вызывали у Лизы никакого неприятного чувства. Они были умело расставлены на этих горах, вписаны в пейзаж так, что не портили его, а по вечерам вспыхивали огнями люстр и фонарей, и гора не пропадала в темноте, а превращалась в какую-то сказочную гору самоцветов.

Из комнаты старшего сына она смотрела на парк и небо. Это было не простое небо – эта часть его располагалась над Гюзельбахче, примыкающим к Измиру пригородом, и Лиза уже знала, что по каким-то неведомым ей законам погода в город приходит оттуда. Если над Гюзельбахче появлялись облака, следовало брать с собой зонтик, и наоборот, если там виднелся хоть малейший просвет в тучах, значит, скоро прояснится. Ветер при этом, как ни странно, мог быть любым; впрочем, здешний ветер, если уж принимался дуть, дул сразу отовсюду, делая совершенно бесполезными плащи и зонты, опрокидывая легкие стулья на балконах и пригибая к земле тонкие мимозы.

Осмотрев небо, чтобы знать, как одевать детей, она опускала глаза на парк. Он принадлежал не их кооперативу, а местной префектуре, был совсем небольшим, но сколько в нем было цветов, продуманно подстриженных деревьев, аккуратно выложенных дорожек! Каждый день несколько облаченных в желтые плащи рабочих приезжали сюда на специальной машине, что-то подстригали, подметали, причесывали, а в сухое время года обязательно поливали из огромной цистерны. И смотреть на их утренние хлопоты тоже было приятно.

Она любила в Измире все: узкие, старые улочки центра, причудливые изгибы залива, разноцветную зелень непривычных деревьев, прозрачность ароматного воздуха, позволяющую в хорошую погоду разглядеть дома на другом берегу, зимние дожди и неожиданные радуги, зависающие над морем, улыбчивых, всегда готовых помочь иностранке людей и свой хорошо налаженный, продуманный быт.

Она любила Измир, постепенно перестала считать себя иностранкой – и сейчас всхлипывала от любви. Конечно, от любви – от чего же еще?!

Он обидел ее, этот город, обидел и напугал, а она жила, улыбаясь, и не ожидала от него никакой обиды. Он всегда отвечал ей взаимностью: показывал ярким лучом неожиданные старинные домики, и берег ее большой красивый зонт от ураганов, и вдруг раскрашивал какое-нибудь одинокое дерево в цвета золотой осени (для кого же, если не для Лизы, которой, пожалуй, и недоставало здесь только этих левитановских красок?), и ни разу не сломал каблуков между брусчаткой Конака, и всегда показывал подходящее время на знаменитой часовой башне, и игриво плескал ей под ноги морские брызги на набережной, и сверкал зимой апельсинами на деревьях, и улыбался солнцем, и вывешивал радуги прямо перед ее окном…

И вдруг – такое!

Две недели Лиза не могла понять, как ей жить.

Нет, разумеется, город и раньше показывал характер.

Зимой дожди шли иногда такой плотной стеной, что несколько дней невозможно было выйти на улицу, а Дениска все-таки выбегал и раздвигал струи, как тигр Шерхан в старом красивом мультфильме. Если начиналась гроза, то гром и молнии устраивали такое грандиозное шоу прямо над крышами, что никогда не боявшейся грозы Лизе с трудом удавалось удерживать лицо перед сыновьями. Однажды огромная белая молния ударила в землю неподалеку от их дома, и у Лизы и у ее соседа сгорели модемы. Как-то раз было землетрясение, к которому Лиза отнеслась легкомысленно и не стала, по примеру соседей, выбегать из дома.

Теперь оказалось, что соседи были правы.

Просто они знали, с чем имеют дело, а Лиза нет.

Конечно, откуда москвичке знать про землетрясения? То есть, понятно, что они могут быть опасны и разрушительны, но это же где-то далеко, там же, где всякие вулканы, цунами, острова-атоллы, какая-то пугающая Марианская впадина, запомнившаяся из уроков географии, и прочие кошмары, не имеющие ни малейшего отношения к ее, Лизиной, жизни.

Зачем люди вообще селятся в тех опасных экзотических местах – было непонятно, и раз уж они там поселились, несмотря на предупреждения всеведущего Гидрометцентра, то винить им некого, кроме самих себя.

«Зачем строить город у подножия вулкана?» – думала она когда-то, глядя на «Последний день Помпеи» в Русском музее. Ей казалось, что вулкан ни в чем не виноват, он просто делал то, что ему положено – то впадал в спячку, как медведь, то извергался, но люди-то?! О чем они думали, хотелось бы знать?!

Теперь она точно знала – о чем.

Землетрясение продолжалось уже две недели, и никто не знал, когда оно закончится и закончится ли вообще. По телевизору несколько раз в день передавали прогнозы и комментарии специалистов, но Лиза, обладавшая кое-какими аналитическими способностями и выработанным в дни советской юности недоверием ко всему, что говорится с экрана, быстро поняла их логику.

Не допустить паники, подобной той, что охватила Измир после второго, самого сильного подземного толчка. Успокоить людей, ибо эвакуировать город с трехмиллионным населением, остановив работу его фабрик, школ, учреждений, транспорта, вмешавшись в его устоявшуюся жизнь, не было никакой возможности.

Кроме того, Лиза поняла, что никакие специалисты на самом деле ничего не знают. То есть, разумеется, они знают чуть больше простых обывателей о разломах земной коры, о геологических пластах и платформах, но узнать заранее о землетрясении не под силу никому. Даже японцам, которые, говорят, изучили этот вопрос лучше всех в мире и пришли к единственно разумному выводу, что, раз уж предсказать ничего невозможно, надо думать, как укреплять дома.

Дом, в котором жила Лиза, был, как утверждали непременно выбегавшие из него при малейшем намеке на землетрясение соседи, абсолютно надежен.

Ум Лизы отказывался понимать эту логику. В маленьком парке, на который она любила смотреть, стояли палатки, и их владельцы, с той же удивлявшей ее последовательностью, приходили в них ночевать, а днем возвращались в свои якобы надежные дома. А если самое сильное трясение случится днем? А тогда – на все воля Аллаха…