— Андрюшенька, я бы хотела к вам приехать.
— Мам, но нам не нужна помощь, правда, — ничего не подозревая, теперь уже удивился моей настойчивости сын. — Катя вернется, мы покормим малышку и положим спать. Утром нянька приедет.
— А где Катя?
Катя выдержанная и разумная. С ней можно обо всем договориться. И она теперь лучше знает, как с таким… таким чудовищным известием подступиться к Андрею.
— Катя на минутку вышла, сигареты купить.
— При ребенке курить нельзя, — занудно произнесла я, проклиная себя за это. Ну что мне за дело? Вот поэтому он и остался с мачехой!
— Мы при ребенке и не курим. Мы на балконе, — как маленький, стал оправдываться сын.
— Ты тоже? — Я опять не могла сдержать возмущения.
— Нет, я так, балуюсь с Катькой за компанию.
— Это не баловство, сынок, отец вот баловался и привык, а потом сколько раз бросал, не смог. — Опять я за свое! Досада на саму себя сбивала с мысли. Вместо того чтобы срочно найти толковое объяснение своему позднему визиту, я за нравоучения! А если малышка оторвет его от трубки, не перезванивать ведь второй раз?
— Мам, ты еще тут? — не обращая внимания на мое ворчание, позвал сын. — Извини, мне нужно к Машке. И не обижайся, я тебе попозже позвоню. — Сын вел себя деликатно, знал, что брошенная всеми мама обижалась теперь на все. Ему еще было неведомо, что мама обрела покой и нашла того, кому она нужна больше жизни. Став для нее близким в одночасье, этот нежный и участливый человек сейчас находился далеко, а то бы он поддержал и помог… — Я пошел, пока. — Сын поспешил завершить разговор.
— Андрюша, мне нужно к вам приехать.
Мой категоричный тон его насторожил.
— Что-нибудь случилось?
— Да. То есть ничего… ничего не случилось. Просто я должна с вами поговорить.
— Приезжай, конечно, — ничего не понимая, вежливо пригласил сын, принимая это за очередную блажь покинутой родительницы. — Поговорим, только Машку уложим, ладно?
Завершив беседу с сыном, я почувствовала, как пот катится по спине. В сторону экрана я боялась взглянуть. Во время разговора по телефону я машинально отключила звук. Но опасалась напрасно. Там уже вовсю красовалась полуобнаженная девушка. Она смачно слизывала длинным красным языком аппетитное белое мороженое: реклама.
Я заспешила. Одежда путалась, не хотела налезать: засучивались рукава, ноги не попадали в штанины брюк. Наконец после бестолковой суеты я выскочила на улицу. Лил дождь, и гремело. Я подняла руку.
Такси домчало меня довольно быстро. Москва после девяти вечера становилась чуть посвободнее от пробок. Я подъехала к улице, которую последнее время старалась обходить стороной. После развода мои непослушные ноги сами собой вновь и вновь несли меня туда.
Я прошла через кривые дорожки двора, обтоптанные во время долгих прогулок с сынишкой, и вошла в подъезд. Кнопка лифта не работала. Как всегда. Ее кто-то специально поджигал и портил. Вандалы. Она западала, и только старожилы знали, как с ней справляться. Андрюша, еще совсем маленьким, вставал на цыпочки и пробовал нажимать изо всех сил. Но увы!
С тех пор прошло много лет. Лифт заменили новым, современным, однако вандал оказался упрям, потому что кнопка вновь не работала.
Катя с Андрюшей меня ждали, но их лица выражали явное недоумение.
— Как вы хорошо выглядите! — забирая у меня из рук зонт, который я, к удивлению, не забыла взять, сделала мне комплимент Катя. Я посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась: зеленое, с синяками под полными слез глазами лицо, растрепанные волосы, цвета линялого белья, дрожащие губы. Но Катя была современной девушкой и знала правила хорошего тона. Роль молодой хозяйки ей шла.
Маруся, которую я увидела впервые, тихо посапывала в Андрюшиной комнате.
«Здесь все по-старому», — отметила про себя я.
Комнату они оставили как детскую, ничего не изменив. Я подошла к книжному шкафу и провела ладонью по дереву, словно здороваясь с давним знакомым. Сердце екнуло и заколотилось. За стеклом — мои потертые книжки и сувениры, сохранившиеся со времени нашей свадьбы. На потолке люстра, выбранная мной. На полу разноцветный ковер. Моя мама доставала его еще в советское время по талонам. Сначала он висел на стене, потом, когда Андрюша подрос и стал играть на полу, мы постелили его поверх вытертого узорного паркета возле дивана.
Надо же, ничегошеньки нового! Я бы на ее месте… Усилием воли мне удалось остановить поток бабских чувств. Может быть, оставить здесь все без перемен — это желание Сережи… из-за сына? А впрочем, мужчины вообще не любят никаких перемен. Правда, в детской вместо спального места Андрюши — кроватка Маши. А вот и новое! Цветная фотография новой жены — большая, в рамке на стене, как картина. По слухам, она была королевой красоты! На снимке она без короны. В соломенной шляпке, худенькая юная Даша сейчас, будто живая, подглядывала за мной из-за куста сирени. По спине побежали мурашки.
— А ты теперь где спишь? — Чтобы отогнать видение, я обернулась к сыну.
— В папином кабинете.
Кабинет Сергея тоже без изменений. Раньше все говорили мне, что из него вышла бы замечательная гостиная: «Ну, кто так живет? Кабинет в трехкомнатной квартире?» Но Сережа в семье родителей, а потом и в нашей был священной коровой. Сережин компьютер, Сережина докторская и Сережа вообще!
О чем это я сейчас?! Какое кощунство! Мысли мечутся, перескакивают с одной на другую.
Мы прошли в кухню.
В спальню молодоженов я заглянуть так и не решилась. Когда-то там у нас с Сережей стоял телевизор перед кроватью. На ней мы любили друг друга, а потом, после всего, ему нравилось закурить сигарету, включить телевизор. Сейчас, если его включить…там сообщение о катастрофе!
— Вам кофе или чай?
Прервав поток моих трагических размышлений, надо мной стояла Катя с электрочайником в руках. Она как исправная хозяйка накрыла в кухне «чайный стол».
— Андрюша, вы не смотрели сегодня «Новости»? — Я решилась: лучше сразу!
— Нет, — первой отозвалась Катя.
— Каким рейсом улетели папа с Дашей?
— Сейчас. — Еще не понимая, о чем я, сын полез в карман джинсовой куртки. — У меня тут записано. Ага, вот — 428. Представляешь, они шикарным новым, «боингом» полете… А почему ты спрашиваешь? — Его взгляд, словно падающий с высоты самолет, пробивает меня насквозь.
Неожиданно проснулась Маша и громко заплакала. Говорят, дети чувствуют беду.
— Подожди, — настороженно произнес сын, вытянув вперед руку, и покиул кухню.
— Их самолет разбился, — не своим голосом говорю я Кате. Мне показалось, что эти слова произносит кто-то другой, будто я слышу их откуда-то издалека. Они повторились словно эхо: «раз-бил-ся».
