вопросом, была ли она в порядке, и не беспокоился о ней. Вообще ничего не чувствовал к ней, ну кроме обычной заботы о крошечном человечке. Я бы прыгнул перед автобусом ради нее? Конечно. Но я бы сделал это ради любого ребенка.
Вот кем она была для меня — просто случайным ребенком.
Со мной было что-то не так, я был в этом уверен и не мог исправить это или изменить. Хотя пытался. Боже. Я целый год пытался почувствовать к ней хоть что-нибудь. И неважно, что я делал или какой ужасный сценарий представлял в своей голове, стараясь вызвать какую-нибудь реакцию. Но просто ничего не чувствовал.
Пытался убедить себя, что смогу притворяться. Смогу просто притворяться, что чувствую что-то, пока действительно не почувствую. Никто не узнал бы. Но после того, как остановился у них на ее первый день рождения и наблюдал, как эта девчушка, похожая на меня, ела свой торт, я так ничего и не почувствовал, кроме небольшого веселья и скуки. Но также я знал, что притворяться не вариант.
Внутри меня что-то сломано. Что-то, что я никогда не понимал, что оно мне нужно, пока эта пустота не ударила меня в лицо, насмехаясь над моей неспособностью установить родственную связь.
— Харрис? — позвал голос между двух кубликов (прим.пер. Кублик — рабочее место в офисе).
Я встал и рассеяно провел руками по форме, разглаживая складки, пока шел вперед.
— Вы хотите изменить бенефициара для получения пособия после смерти? — спросил меня парень, глядя на бумаги, которые держал в руках, когда я проследовал за ним в недра юридического отдела.
— Да, сэр, — ответил я.
Я не мог быть ее родителем. Не мог быть отцом, который учил бы ее кататься на велосипеде или доске для серфинга. Меня не будет рядом, чтобы напугать ее сопровождающего на выпускной, и никогда не смогу перевязать ей колено после сильного падения на детской площадке.
Но мог помочь издалека. Мог бы убедиться, что у Морган будут деньги, которые ей нужны, чтобы малышка не осталась без них. Так что я мог бы помочь с этим. И если со мной что-нибудь случится, могу убедиться, что о них позаботятся. Это меньшее, что я мог сделать.
И если когда-нибудь настанет время, когда Морган и малютка Этта получат мое пособие после смерти, я был абсолютно уверен, что моя семья найдет их.
Они не смогут остаться в стороне.
Глава 1
Тревор
Даже спустя несколько месяцев после его смерти, мой младший брат все еще был первым человеком, о котором я думал, когда просыпался утром, и последним, о ком думал перед тем, как заснуть ночью. Он был повсюду, куда бы я ни посмотрел, в каждом разговоре, даже если его имя не упоминалось. Прямо ирония судьбы, что он занимал так много места в моих мыслях, хотя за последние несколько лет до его смерти я мог целыми днями даже не вспоминать о нем.
Генри всегда был таким. Он появлялся в самые неподходящие моменты. Например, как в тот вечер, когда я, наконец-то, решился и пригласил на свидание Кристен Престон в выпускном классе, а он плюхнулся рядом с нами в кинотеатре, словно я позвал его с собой. А когда должен был думать о нем и говорить с ним, мы оба были слишком заняты, чтобы наверстать упущенное. И теперь, когда он ушел, я сделал бы все, чтобы стереть этот факт из своей памяти. Генри был всем, о чем я мог думать.
Я, черт возьми, так сильно скучал по нему. А еще был так зол, что хотелось врезать по чему-нибудь.
Интересно, испытывали ли другие родные братья и сестры, которые случайно родились в одной семье, те же чувства друг к другу, что и я к Генри? Злились ли они так, чтобы им хотелось достучаться до своих младших братьев, или им было проще отказаться от того, за кого им никогда не приходилось сражаться? Когда он появился в нашей жизни, место Генри было временным. Прошло несколько месяцев, прежде чем мы узнали, что он может остаться навсегда. Но будучи мальчишкой, который постоянно наблюдал, как многие другие дети до него входили и выходили из нашего дома, мне было трудно осознать, что Генри остается. И пришлось принять осознанное решение, чтобы начать думать о нем как о семье. Но как только это произошло, я понял, что ничто никогда не разорвет эту связь. Даже после всего, что узнал о Генри после его смерти, я все еще чувствовал, что борюсь за память о нем, ищу ответы, которые показали бы, что его решения в жизни имели хоть какой-то смысл.
— Мам? — позвал я, распахивая дверь без стука. — Ты дома?
— Я в задней части дома, — крикнула в ответ она откуда-то из недр дома, в котором я вырос.
Я пошел на звук ее голоса по коридору и увидел, что та сидит за длинным столом в своей мастерской, наклеивая маленькие листки на страницу альбома для газетных вырезок.
— Привет, Трев, — поздоровалась она, поднимая голову и улыбаясь мне. — Все в порядке?
Чувство вины ударило меня сильно и быстро. Несколько месяцев назад случайный визит не вызвал бы такого вопроса, но моя мама, казалось, постарела на годы меньше, чем за несколько месяцев. Потеря Генри, мальчика, которого она растила, как своего собственного сына, с тех пор, как ему исполнилось всего два года, стала ударом, от которого та так и не оправилась. Но открытие того, что он бросил собственного ребенка, казалось, полностью сломило ее.
— Просто захотелось увидеть тебя, — объяснил я, улыбаясь в ответ. Затем вошел в комнату и посмотрел на альбом, который та делала. Он был заполнен фотографиями детей моей кузины Кейт и приемного брата Шейна. Прошло уже несколько лет. Но я все еще не мог поверить, что мои сводные брат и сестра влюбились в друг друга. На странице, над которой работала мама, были снимки их четырех старших детей, бегущих сквозь разбрызгиватель воды. — Выглядит неплохо.
— Спасибо, — поблагодарила она, беря клей-карандаш. — Клянусь, я не поспеваю за фотографиями. Это прошлогодние.
Я передвинул стул с другой стороны небольшой комнаты, развернул его и вытянул свои длинные ноги, сев рядом с ней. Моя мама была такой миниатюрной, что я всегда чувствовал себя гигантом, находясь около нее. С тех пор как мне исполнилось тринадцать, я был выше
