вечер поднимая глаза, глядя на мужичка средних лет с цепким взглядом темных глаз. — Посадят?
— Нет, не посадят.
— Тогда и говорить не о чем. Идите. Мне еще прибраться надо. Спасибо за службу, — улыбнулась, ощущая горячую струйку крови, стекающую с губы.
— Саня, давай оформляй кухонного бойца и в отделение.
— Палыч, нахера тебе этот головняк. Да она же его первая простит, а через два дня опять будет кровью на пороге пузырить.
— Оформляй, говорю.
Саня исполнил приказ, провел моего упирающегося мужа по коридору. Когда они остановились у двери, чтобы мой благоверный обулся, в мою сторону полетел такой красноречивый супружеский взгляд, что по коже пробежал мороз.
— Слушай внимательно, — сказал мне Палыч, опускаясь на корточки и заглядывая в глаза. — Я его подержу в обезьяннике часа три, а ты думай сама. Либо беги отсюда, либо оставайся ждать, пока он тут спьяну тебя не прирезал. Поняла?
Я согласно кивнула, даже сама не поняв с чем соглашаюсь.
Палыч ушел.
А я, посидев еще десять минут, заставила себя встать и собрать вещи.
Эту ночь я провела на вокзале, в душе переживая за супруга. Как же он попадет домой, у него же нет ключей?!
Сейчас я уже научилась давать себе мысленные оплеухи, а тогда я переживала за всех и вся, подставляя всем желающим другую щеку.
Утром электричка увезла меня в деревню, где прошло все мое детство. В последний раз я там была, когда несколько лет назад хоронила свою бабушку — единственного кровного родственника.
Помню, на поминках ко мне подсела бабушкина подруга, тетя Нюра, и пригласила к себе в гости, если я соберусь навестить родные края.
Я вспомнила об этом приглашении, надеясь, что тетя Нюра еще жива и не откажет мне в крове.
Электричка уносила меня все дальше. А я все сидела и переживала над тем, как же, все-таки мой бедный муж попадет домой?!
***
Тетя Нюра оказалось жива, здорова, энергична и совершенно не многословна. Последнее было как нельзя кстати. Мне было настолько стыдно за свое распухшее синее лицо, что будь у меня хоть какой-нибудь выбор, то я ни за что бы не стала перекладывать свои проблемы на добрую старушку.
Несколько дней я отсыпалась. Периодически выплывала из коматозного состояния, разбуженная каким-нибудь шумом. Даже во сне я старалась быть начеку, все еще не веря, что ушла и теперь мне не нужно бежать и баррикадироваться в комнате, если муж на работе дал лишка.
Синяки мои постепенно сошли на нет, подбитая губа больше не беспокоила и перестала походить на распухший пельмень. Единственное, что осталось со мной от той ночи — это шрам от рассечения на брови. Его я мастерски научилась маскировать челкой. Поэтому через год, прожитый под ласковым крылом тети Нюры ничего во мне больше не выдавало жертву домашнего насилия.
А через год мне пришлось покинуть и это надежное пристанище. Судьба-злодейка распорядилась так, что на седьмом десятке жизни у тети Нюры диагностировали рак. Он сожрал ее с такой скоростью, что я даже не успела свыкнуться с мыслью, что теперь я осталась совершенно одна.
Так же не могла свыкнуться и с тем, что мой муж, который пил по-черному, а потом так же по-черному меня бил, до сих пор ходил живой и здоровый, продолжая коптить перегаром нашу атмосферу.
Помню, в тот день, когда страдания бедной женщины закончились. Утром она подозвала меня попрощаться. Чувствовала, видимо. Дыхание ее было тяжелым и прерывистым.
— Иди поближе, дочка. Сядь. Дом твой, я на тебя дарственную оформила. Не оставайся тут одна, продай и уезжай. Знаю, что тебе тяжело пришлось, но ты не сдавайся. — Тетя Нюра на несколько секунд замолчала, пытаясь восстановить дыхание. Каждое слово давалось ей с трудом. Я смотрела на эту добрую женщину, ни за что наказанную судьбой, и еле сдерживала слезы. — Пообещай мне, Надежда, что не сдашься!
— Обещаю, — промяукала я, еще не понимая ни сути обещания, данного умирающему человеку, ни всей этой ситуации. Я просто растерялась, глядя, как затухает мой последний лучик надежды.
Через три дня тетю Нюру похоронили. Когда пришло время проститься, я наклонилась к доброй женщине, поцеловала в холодный лоб и прошептала:
— Я не сдамся! Обещаю!
С тех пор минуло много лет, а я по сей день держу слово, данное тогда, у гроба.
Дом был продан со всем находящимся внутри содержимым, всеми полями, покосами, насаждениями, со всем, что находилось в кладовках и амбарах.
Я получила свои три миллиона и больше ни дня не задерживаясь, уехала покорять большой город.
Только вот город оказался не таким сговорчивым, как я рисовала его в своих еще незачерствевших мечтах.
Да, это был мой второй марш-бросок в большой мегаполис. Первый закончился бегством от мужа. Поэтому, во второй раз, наученная опытом первого блина, я решила не искать помощи под мужским боком.
Первым моим шагом была покупка квартиры, которую я обустроила под салон-солярий. Эта идея пришла ко мне еще тогда, когда Тетя Нюра была жива. Помню тот день, когда мы с ней простояли на картофельном поле в нелицеприятной позе до самого вечера. А потом все местные старушки спрашивали, когда это я успела побывать на морях.
Да, открыть солярий в городе, где лето бывает только два месяца в году, оказалось отличной идеей.
А когда ты работаешь в салоне не только администратором, но и кассиром, бухгалтером и уборщицей, а спишь на диванчике, то и вовсе дело выгодное.
Каждую заработанную копейку я вкладывала в свой бизнес, в рекламу, ну и в себя. Отличная экономия в косметике, когда ты круглогодично сияешь здоровым золотистым загаром.
Жизнь неслась бешеным галопом, и я, изображая неутомимого хомяка, раскручивала колесо все быстрее.
Через год я купила еще одну квартиру и устроила там салон красоты, где можно было пропасть на весь день, занимаясь ногтями, бровями и ресницами.
Теперь уже не я искала бьюти-мастеров, а они меня.
В следующий год я купила еще одно помещение и обустроила там спа, создавая всевозможный комфорт своим клиенткам, а сама продолжала спать на диване в зоне ожидания.
Да, в этой зоне ожидания я и находилась, пока не открыла самый крупный в нашем городе салон красоты, куда можно было прийти и получить весь спектр услуг.
Наверное, именно в тот момент я и решила, что пора осесть, пустить корни, посадить в колесо хомяка-помощника и немного отдохнуть.
Самое страшное для меня было то,
