Джошуа нажал кнопку, открывающую переднюю дверь с той стороны, где стоял Генри, и взглянул на отца с горечью и недоумением.
– Почему? – укоризненно спросил он.
– Ты же сам знаешь почему, – спокойно отозвался Генри. – Его негромкий баритон как всегда звучал ровно и сдержанно. – В записке все сказано.
– Значит, ты покидаешь нас ради Блейза!
Генри подошел к машине и наклонился к открытой дверце. Он взглянул на волевое лицо сына под шапкой каштановых волос.
– Блейзу я нужен, – совсем тихо произнес Генри. – А тебе, сынок, уже нет. У тебя есть жена, есть дети. С фермой ты управишься не хуже меня, а может, даже и лучше. Она в любом случае должна была стать твоей. Так что мне совершенно незачем здесь оставаться. Я больше нужен Блейзу.
– Но ведь у Блейза есть Данно! – воскликнул Джошуа. – А также деньги и власть. Почему же это он нуждается в тебе больше, чем мы?
– Тебе ничто не грозит, – возразил Генри. – Ты женат, у тебя есть дети – значит, тебя не могут призвать в армию, как Уилла. Душой вы безраздельно преданы Господу, так что в этом смысле я за вас спокоен. А вот с Блейзом все обстоит совсем по-другому. Он угодил прямо в лапы дьявола, и, возможно, только я могу помочь ему дожить до того момента, когда у него наконец достанет сил вырваться из них.
– Отец… – Джошуа замолчал, пытаясь подобрать нужные слова. Если отец принимал какое-нибудь решение – все равно, касалось ли оно человеческих отношений, мирских и духовных вопросов, – то становился непоколебимым как скала. Джошуа в отчаянии смотрел на стоящего перед ним худощавого мужчину, которого прожитые годы практически не коснулись, если не считать легкой седины, кое-где пробивающейся в каштановых волосах. По-прежнему сильный и уверенный в своей правоте.
– Мы надеялись, что ты всегда будешь жить с нами… со всеми нами, – наконец выдавил он, и на слове «нами» его голос дрогнул. – Со мной, Руфью и твоими внуками.
– Человек предполагает, а Господь располагает, – ответил Генри. – Ты же знаешь, что душой и сердцем я всегда буду с вами.
Наступило молчание – они некоторое время просто смотрели друг на друга. Затем Джошуа жестом пригласил отца в машину.
– Интересно, и далеко ты думал уйти на своих двоих? – обиженно спросил он. – Неужели так и собирался топать до самого Экумени?
– Нет, только до магазина, а там по четвергам останавливается автобус до города, – пояснил Генри. – Машина теперь тоже твоя.
– Давай я хоть подброшу тебя до Экумени, до дома Блейза, – предложил Джошуа. – Садись!
Генри уселся рядом с ним на переднее сиденье. Джошуа закрыл дверь и резко рванул машину с места.
Некоторое время они молчали. Вдруг за спиной Генри, почти над самым его ухом послышался тихий, такой родной и такой знакомый голосок:
– Дедушка…
Голосок принадлежал Уильяму, младшему внуку, названному в честь погибшего на войне младшего сына. Генри развернул кресло к сидящим сзади родным.
– Дети мои, – сказал он.
Они тут же оказались в его объятиях: трехлетний Уилли, четырехлетний Люк и Рут, их мать. Все трое тесно прижались к нему.
Долго они сидели обнявшись, не произнося ни слова. В салоне вдруг стало темно – стекла машины автоматически изменили цвет. Солнце, так похожее на земное, наконец встало над горизонтом и залило все вокруг ослепительным светом.
– Как только выдастся свободный денек – тут же приеду вас навестить, – прошептал он всем троим, напоследок еще раз крепко прижал их к себе, затем выпустил из объятий и снова вернул кресло в прежнее положение.
– Все в порядке, – заметил Джошуа. – Мы уже на кабельной трассе. Я включил автопилот.
Повинуясь сигналам, излучаемым тянущимся под бетонным покрытием шоссе кабелем, опирающийся на воздушную подушку ховеркар стремглав несся вперед, к Экумени.
Генри выдвинул ящичек в приборной панели перед собой и начал там рыться. Вскоре он нашел то, что искал, – одну из лежавших там кассет с записями – и сунул в плейер.
В то же мгновение внутреннее пространство кабины сменилось трехмерным изображением комнаты, посреди которой за письменным столом сидел высокий молодой, очень симпатичный мужчина в такой же, как и на Генри, белой рубашке. На его плечи был накинут черный плащ с красной подкладкой.
– Можете называть меня Блейз, – произнес человек мягким, но звучным баритоном, вызывавшим какой-то невольный трепет – непонятно почему – даже у пассажиров ховера, хотя они прекрасно знали говорившего. У него были темно-карие глаза, казавшиеся почти черными, высокий гладкий лоб, обрамленный темными, чуть волнистыми, коротко остриженными волосами. – Я говорю не от имени какой-либо церкви, – тем временем продолжал он все тем же странно запоминающимся внушительным голосом, – партии или группы политиков. Можно сказать, что я просто философ. Философ, влюбленный в человечество и озабоченный тем, какое будущее его ожидает…
Голос заполнял машину, овладевая вниманием пятерых пассажиров, несмотря на то что они не раз уже все это слышали и были знакомы с его обладателем. Только раз Джошуа искоса взглянул на сидящего рядом отца и заметил: глаза Генри стали похожи на бело-голубые камни, усеивавшие их участок и поле.
Глава 2
Блейз Аренс в глубокой задумчивости расхаживал по комнате.
Прошел уже час с тех пор, как он вернулся с утреннего сеанса записи. Черный плащ с алой подкладкой, ставший неотъемлемой частью облика Блейза, был небрежно брошен на одно из кресел. Из-под складок плаща виднелась старинная книга о птицах Старой Земли, раскрытая на странице с изображением кречета с поднятой и немного повернутой вбок головой, хищным сомкнутым клювом и безжалостным взглядом.
Но Блейза она уже не интересовала. Его длинные ноги мерили просторный холл все более широкими шагами до тех пор, пока он не начал пересекать его из конца в конец всего за шесть шагов. Блейз отличался необычайно высоким ростом, хотя был пропорционально сложен и мускулист, и сейчас чуть ли не задевал головой высокий потолок холла. Помещение казалось слишком тесным для него, как могла бы показаться тесной клетка, где с лихвой хватает места нескольким канарейкам, для одного-единственного быстрокрылого хищного кречета вроде него. Нетерпеливого кречета, которого надолго не задержит никакая клетка.
Собственно говоря, у него никогда и в мыслях не было долго задерживаться здесь. Еще семь лет назад перед ним встала проблема выбора жизненного пути. Тогда, как, впрочем, и сейчас, он мог избрать одно из двух. Либо принять человечество таким, как оно есть, и обречь себя на унылое существование.
Либо попытаться все изменить.
Прошедшие годы и тысячи часов неустанной работы над собой превратили его тело и ум в необходимые для этого совершенные инструменты. Впервые он оказался здесь, на Ассоциации, и переступил порог дома дяди Генри Маклейна шестнадцать лет тому назад. Мать Блейза решила избавиться от него: сын стал для этой женщины живым напоминанием о том, кто она есть на самом деле. Первые семь лет жизни с ней привели его к осознанию того, как ужасно он одинок, еще через два года он понял, что среди нескольких миллиардов людей, населяющих шестнадцать обитаемых миров, нет ни одного человека, способного понять его. Следующие два года ушли на то, чтобы заставить мать прийти к решению избавиться от него.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
