бантиками[4], – раскованные шутки, восклицания, подколки, смех и, всеконечно, «Прощайте скалистые горы». Стопок за Победу, былые эсминцы, торпедные катера, за погибших друзей опрокинули уже бессчетно. Нравилось им напоследок подставляться свежему беломорскому ветру. От того всё самое настоящее в их жизни недавним днём казалось. Неуёмные однокашники страстно желали продлить, а лучше – ещё круче вспенить волну юнгашеского настроя.
Приличествующим случаю столиком служила крышка над комингсом люка. На ней сервировка в духе разудалой морской вольницы. Значит: водочка, стопарики и чем занюхать.
Бывалыми подмечено: на скоростном ходу совсем иначе тостуется и пьётся. Иначе звучат и доходят слова. Всё там заводит выдать чего-нибудь на улётном пределе. Единственная худая мысль каждым прячется: «Эх, свидимся ли вновь?»
Нет веры на тот счёт, понятно, ни у кого. А раз так, отрываются напоследок по полной. И наливают до пролива.
Артист Большого театра с намотанным замысловато вокруг шеи кашне всё порывался в гуще славного товарищества: – Ребята! Я вам сейчас спою! Во всю моготу спою!
Боже! Как великолепно смотрелся он в той воистину княжеской решимости! Даже концы шарфа за могучими плечами смутно напоминали крылатые одеяния рюриковичей, водивших русские дружины на жестокие сечи. Широкая грудь его начинала вздыматься, прокачиваясь отменным, настоянным на море и сосновых лесах, воздухом.
А ну как до слёз проймёт горьким страдательным романсом «Гори, гори, моя звезда»? Аль обрушит, под стать себе, арию князя Игоря, заглушая перекат звяги мотора?
Первым, воздев к небесам руки, и тоже кутанным, откликался приставленный к басу шустрый московский еврей. – Борья! Умоляю! Не пой! Берьги горьло!!!
– Да разве ж так опекают?! – возмущалось доблестное окружение. – Сгинь, вредитель!
Сейчас же кто-либо встревал с очередным тостом или допытывался, вроде: «Помнишь ли ты Толяна рыжего?» – Из чьих будет? – Да артиллерийских электриков! Забыл? Во даё-ё-ёшь.
Уже на автомате осушалась стопка. Штоколов виновато кололся: «Толян как-то не всплыл в памяти. А вообще вы все у меня в сердце. Оно на одну колодку болит: и за живых, и за мёртвых».
Крайне растроганные юнгаши находили выход для чувств чисто по-русски. Опять-опять через край да под острое словцо! Уже другой, точно из-за пазухи, вытаскивал новый вопросец: – Ка-а-к звали нашу школьную соловецкую лошадь? – Бу-тыл-ка! – отбился басом бывший торпедный электрик. – Смотри-ка, вспомнил! Подналадили мы Борину память.
Раздушевным образом истекало серебро минут на той короткой палубе. Не иначе – жалован последний милосердный подарок судьбы. Чегошеньки маячит за тем – никому не хотелось знать.
Опережая очередной буйный порыв, сам по себе приспел предолгий вынужденный антракт. Геройские ребята и известный на весь мир певец покойно отдыхали».
За свою тесную причастность к ВМФ Алексей изрядно испробовал перипетий на морях и у диких берегов.
По известному числу промчавшихся лет покинул капитан ходовой мостик. Стало быть, втянулся в нескончаемые ветеранские, семейные делишки. Эких самых «туда-сюда», подобным сущим напастям, ни за что не переделать. Однако к чести своей, он пытается. Для меня всё ж щедро времечко выкроил. Сугубо по-товарищески доверился тому, с кем совсем молодыми т/х «Якутск» Северным морским путём во Владивосток перегоняли.
Почти стороннюю роль при словесном подарке я так мнил: не лукавя, не нырнув в фантазии, записать к интересу потомков. Ведь охочие, пытливые, пусть и малым числом, завсегда сыщутся.
Прикол третий. Назовём безыскусно – Ящики
«Перевозили мы в прочнейших деревянных предметах аккумуляторы для лодок.
Оба трюма и палуба были забиты тем чрезвычайно нужнейшим техническим добром. Что таки ценней: ящики или без чего дизельные подлодки в спрятанном состоянии не ходят? Вопрос лишь на первый взгляд прост, как мычание. Даром что ль на Северах всегда проблема с деревом? Особенно мастеровитые средь голых скал из-за того очень страдают. Построгать бы в радость, затем ласковую на ощупь деревяшечку пришурупить – это ж поцелуй счастья!
Вот доставили до точки N – началась выгрузка. Смотрю, офицеры ящики пустые потаранили. Стопорю побочных рукодельных талантов, по долгу отвечающего за груз. – В чём дело? Куда? Те без конфузной запинки: – Ваш капитан разрешил.
Я к кэпу: – Захарыч, так же нельзя. Они числятся на мне. – Да ерунда. Кто там будет считать?! – На всякий случай я запретил. Утащенным токмо адью.
Пока обедал, полагаю, ещё сколько-то ящиков спёрли. Короче, сдали мы подводникам аккумуляторы, пустые ящики в трюма сложили. И куда нам полагалось, в скором времени вернулись.
Начали те бесценные, по полтора метра высотою, сработанные из толстенных досок тщательной пригонки да с крепёжными болтами внутри, возвращать. Тут-то складские интенданты невообразимый шум подняли. Ярче сказать – залупились. Дюжины спецящиков не хватает! Знаем, мол, куда те делись. За шило[5] али за немалы интерес, поди, толкнули. По суду отвечать будете! Опять я к капитану: – Ну, что? Ступайте тушить скандал, раз сами попустили.
А у того на запахшее керосином отбрехивающая свычка. – Ничего не знаю! Ничего не знаю! – в каюту шасть и дверь на ключ. Что вы иного хотели бы прочесть? Переводу нет судоводам, раскрывающихся в трёх коротких фразах: «Я снялся с якоря». «Я вышел в море». «Мы сели на мель».
Выкрутиться пришлось, как и приличествует вторым помощникам, всего-навсё включив мозги и чуть поупражнявшись в казуистике.
Видите, говорю, документы. В них количество аккумуляторов чётко прописано: одна тысяча пятьсот шестьдесят штук. Так? – Так. – Вписать ящики, ах ти, батюшки, забыли! Тагдысь получается бардак в ответственных бумагах, домысливать которых я не полномочен. Посему в натуре мог все раздать. Логично?
Зубные скрипы складских церберов были мне ответом.
Ещё один отрадный момент из этой истории проистёк. Капитан менее частил подменять собой грузового помощника. Лишь влекомый огромной силой привычки срывался вдругорядь в космос чужих проблем без скафандра.
Когда снова довелось Захарычу запереться на ключ, это смотрелось куда героически. Даже полный атас бессилен был пробить его нервы. Но о том в свой черёд».
Прикол четвертый. Яйца Кощея БеЗсмертного
«Грузим некие контейнера. Те временные поместилища ужасно основательны. Напрочь исключают всевозможные мыслимые ЧП. Каждый такой голубчик из свинца, бетона и стальной оболочки. Вес чуда-пенала впечатляет: 60 тонн!
Видом надменно толстенен, высоковат. И таких набралось 15! Не дай Бог пойдут по трюму гулять! Борт легонько боднут…
Даю команду: «Связать их единым целым и расклинить». Слабо ещё смущённый промашками кэп резонёрствует. Точнее, во всеуслышание, приятном ему, горлопанит: – Да вы дурью маетесь! Куда, на хрен, они денутся?!
Не почему-то – по закону подлости у Святого Носа штормяга заприставал. Вдобавок получила старушка «Кострома» постоянный крен в 10 градусов. То ли ещё
