Читаем без скачивания Отчий край - Во Куанг

Внизу в нашей гостинице, прямо в центре просторного вестибюля в красивой фаянсовой вазе уже стояло такое деревце, все в розовой пене цветов. Возле него и ждал меня Во Куáнг — невысокий седой человек с тихим голосом, доброй улыбкой и мягким застенчивым взглядом. Мы тут же принялись вспоминать нашу предыдущую встречу, год назад, в Москве, в такую же февральскую пору. Тогда вокруг стояли высокие московские сугробы и с ненароком потревоженных веток сыпались густые хлопья снега, а сейчас нас окружала праздничная вьетнамская весна, такая ликующая еще и оттого, что была первой весной единого и независимого Вьетнама.

— Вот тебе обещанная книжица, — сказал Во Куанг, протягивая мне тонкую, в мягкой зеленой обложке книгу. — Я написал ее про наших мальчишек, про их жизнь в первый год после Августовской революции. Наверное, в чем-то это должно быть похоже на жизнь советских ребят в послереволюционные годы. В общем, если будет нечего делать, погляди ее…

Этот славный, скромный человек, конечно же, умолчал о том, что книга, которую он мне сейчас дарил, — «Отчий край» — во Вьетнаме стала одной из лучших книг у детей, что она за короткое время издана дважды и оба раза в книжных магазинах ее расхватали мгновенно. Обо всем этом я узнала уже назавтра, когда встретилась с сотрудниками вьетнамского издательства детской литературы «Ким Донг». А пока, разговаривая с Во Куангом, я все время думала о том, что не зря так много говорят о его скромности и мягкости характера коллеги — вьетнамские литераторы. Думала и о том, как справедлива всегда ребячья привязанность: Во Куанг — один из самых любимых поэтов у вьетнамских ребят. И, наверное, не только потому, что он автор доброго десятка книг, и не потому, что по его сценариям сняты популярнейшие мультфильмы, кстати, один из них, «Теплые одежки», получил премию на международном кинофестивале в Москве в 1971 году. Наверное, все же главная причина этой любви и популярности — большое и щедрое сердце Во Куанга, которое он целиком отдал детям.

Вот почему мне не терпелось поскорее открыть новую книгу моего доброго друга, и я это сделала в первый же вечер. Я дочитала ее еще до отъезда в Москву и подумала, что хорошо было бы познакомить с ней наших ребят.

Теперь ваш черед, ребята, прочитать «Отчий край». Пожалуйста, напишите: а вам понравилась эта книга? Что сказать Во Куангу?

I. НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ И РАССКАЗ О ДАВНИШНИХ СОБЫТИЯХ

В то лето я вставал рано. И когда просыпался, мне казалось, что я только-только сомкнул глаза. Даже в ушах все еще стоял крик Нам Моя, обучавшего наших девушек-ополченок: «Всем повернуться направо! Правая рука та, которой мы едим, слышите?» — «А если я левша, мне куда поворачиваться?» — кричала из строя моя старшая сестра Ба. «Здесь не место для ваших дурацких шуточек! — рявкал Нам Мой. — Сми-р-но! На-пра-аво!»

Нежась в постели, я принимался перебирать в памяти упражнения, которые накануне вечером на тренировке выполняли девушки.

В этот момент на улице раздавался крик петуха. По удивительно пронзительному, резкому голосу я узнавал петуха нашего соседа Бон Линя. У петуха были ржаво-красные перья, толстая шея и темно-багровый гребешок. Кричал он громче всех петухов в нашем селе.

— Я ни-ко-го, ни-ко-го не бою-ю-сь!

Вслед за петухом Бон Линя начинал кричать петух через три дома от нас. У того голос был глухой, хриплый, напоминавший крик старика лудильщика, который частенько бродил по нашей улице:

— Ко-о-му чинить-лудить?!

Следом за хриплоголосым петухом издавал три неровных крика молодой черный петушок. Кукареканье словно бы застревало у него в горле. При встречах со мной он взлетал на высокую груду мусора, бросал по сторонам быстрый взгляд, словно хотел сказать: «Ну-ка, посмотрите на меня, сейчас я начну кукарекать, кукарекать громко и долго!» Тут он расправлял крылья, выгибал шею, хорохорился изо всех сил, но в конце концов опять выдавливал свое обычное «Эк-е, эк-е, эк-е» и в ужасном смущении спускался на землю.

Через какую-нибудь минуту поднимали беспорядочное кукареканье и все остальные наши петухи. Со стороны рыбацкого поселка тоже неслись петушиные вопли. Люди в этом поселке жили в джонках, и петухов держали в бамбуковых клетках-плетенках, подвешенных у борта. Когда петухам давали корм, они высовывали головы через дырки плетенки, и она начинала щетиниться острыми клювами. Но едва с едой было покончено, все эти острые клювы исчезали. Крышку клетки-плетенки открывали, и петухи, испуская оглушительные крики, вылетали на волю.

В кухонной пристройке за домом проснулась моя сестра Ба. Первым делом она принялась разжигать очаг. Тень сестры мелькала на стене, и мне было видно все, что она делает. Вот она подняла руки, вот она приглаживает волосы. Тут надо сказать, что моя сестра недавно постриглась. Сразу после революции[1] девушки нашего села, все как одна, коротко постриглись, «чтобы покончить с феодальными обычаями», как они говорили. Сестра купила какую-то жидкость в стекляшке и сняла с зубов покрывавший их, по древнему обычаю, черный лак. Зубы у нее стали белыми-белыми, и мама запричитала: «Ой, зубы-то совсем белые, ровно у собаки! Срам-то какой!» Но сестра вовсе не считала это срамом, да и остальные девушки тоже…

Сестра с лампой в руках вышла из кухонной пристройки во двор, вошла в дом и, посветив мне прямо в лицо, окликнула:

— Кук! Вставай, пора выводить буйволицу!

…Когда я, ведя на веревке буйволицу Бинь, вышел за околицу, утренние звезды уже поблекли. Темнота начала отступать за фикусовое дерево, росшее у дороги.

Птичка тéо-бéо, сидевшая на коньке крыши храма, при виде нас захлопала крыльями и испустила пронзительный писк. Со стороны общинного двора неслись крики команды — уже начались учения отряда самообороны, а у командира отряда Бон Линя был очень громкий голос. В этом отряде были собраны самые сильные парни села. С раннего утра они занимались строевой подготовкой, потом переходили к тренировке в приемах народной борьбы. Бон Линь показывал приемы с дубинкой. Дубинка так и мелькала в его руках, а он покрикивал на нас, ребят, отгоняя подальше, чтобы дубинка ненароком не ударила кого-нибудь по голове.

Сидя на спине буйволицы, я подъехал к дереву банг[2] и, приложив руки рупором ко рту, трижды прокричал: «Гу-гу, гу-гу, гу-гу!» Так я подавал сигнал моей «армии»: сообщал мальчишкам-пастушатам с нашей улицы, что готов «к бою», то есть к игре в «дергача». Ребятам надлежало поторопиться и вывести буйволов к реке, а там должен был состояться бой с пастушатами с нижней улицы.

Мой «генерал», услышав зов, тут же откликнулся двумя ответными криками, что значило: «Слушаюсь и повинуюсь!»

В это лето игра в «дергача» у нас была самой любимой, кроме нее нам и играть-то больше ни во что не хотелось. В этой игре надо было разделиться на две команды. Каждый привязывал себе за спиной длинную, примерно в полметра, ветку тутового дерева. Нужно было изловчиться и выдернуть эту ветку у противника. Тот, кто лишался ее, лишался «головы», он ложился на землю лицом вниз и не двигался. Выигрывала та команда, которая больше снесла «голов». Я был уже «маршалом». Под моим началом воевали четыре «генерала». У каждого из нас было свое прозвище. Я был Грозный, а мои «генералы» звались — Яростный, Стремительный, Непобедимый и Неодолимый.

— Эй вы! Перед вами я — маршал Грозный! Одного моего имени достаточно, чтобы нагнать на вас страху! — кричал я пастушатам с нижней улицы, восседая на буйволице. — Сдавайтесь быстрее, иначе пощады не будет!

— Плевали мы на тебя! — ничуть не тише отвечали они.

А один задиристо показывал на свою наголо обритую голову:

— Взгляни-ка сюда! Одного вида этого моего грозного оружия достаточно, чтобы нагнать на всех вас страху!

Этот был очень опасный тип. Звали его Тхан, он жил неподалеку от рынка. Когда начинался бой, он своей бритой головой бил с налета в живот так, что большинство наших ребят не могли устоять и валились с ног. У него было прозвище Силач. Другой, ударяя в ладони, тоже старался нас запугать:

— А вот я, Победитель Тигра! Сколько раз я похрустывал его косточками! Так что не вам со мной тягаться, коты драные!

Тут и все остальные наши противники принимались подпрыгивать, раздувать щеки, таращить глаза, наперебой кричать и называть себя кто Воителем, кто Храбрым солдатом, похваляться, что вот наконец-то захватят всех моих «генералов» в плен.

— Сопляки, на губах еще молоко не обсохло! Как осмеливаетесь вы заноситься перед нами, храбрыми генералами! — старался я подбодрить себя и своих друзей.

Но Воитель, не давая мне договорить, выскакивал вперед и принимался кривляться и издевательски хохотать: