Лучший отель в городе! Meson de Madrid! Да ведь это — уютный номер, чистая постель, вкуснейшая еда! Во рту у меня уже стала скапливаться слюна. Я вошел и сразу же оказался в…«целом ансамбле комнат». То есть, если говорить точно, отель состоял из одного-единственного помещения, в которое попадали прямо с улицы; дверь в противоположной входу стене вела во двор. Других проемов не было — ни дверных, ни оконных. Возле задней стены приютился закопченный до черноты каменный очаг, дым которого испарялся сразу же, причем каким-то таинственным способом. Плотно утрамбованная глина заменяла пол. К забитым в нее столбам крепились доски, составлявшие столы и скамейки.
Стульев в комнате не было. Вдоль левой стены виднелись подвешенные гамаки, они и должны были служить гостям, каждому — по его вкусу. По правую руку вдоль стены располагался буфет, собранный, судя по его виду, из нескольких старых сундуков. За ним опять виднелись гамаки, служившие местом отдыха хозяйской семье. В одном из них спали трое мальчишек; их руки и ноги так переплелись, что отличить, где чья конечность, можно бы было только после весьма основательного исследования. В другом гамаке отдыхала дочь хозяина сеньорита Фелиса. Она отсчитала уже шестнадцать весен, как сама сказала мне на следующий день, но храпела, как шестнадцать зимних бурь, причем соединенных вместе. В третьем гамаке предавалась полуденному сну хозяйка. Ее звали донья Эльвира, а ростом она была в шесть футов и пять дюймов. Супруг ее позже рассказал мне по-свойски, что она очень решительная дама, но так как донья Эльвира либо дремала — когда я ее видел, — либо крепко спала, то мне, к сожалению, не выпало счастья присутствовать при вулканических извержениях ее энергичного темперамента. В четвертом гамаке я заметил свернутый в кольцо серый холст. Я было принял его за спасательный пояс, какие используют на морских судах. Но при ближайшем рассмотрении я понял, что из этого пояса в случае необходимости могло бы появиться кое-что более значительное, и слегка стукнул по нему. Кольцо немедленно пришло в движение и развернулось. Появились руки, ноги и даже голова; спасательный пояс раскрылся полностью, вывалился из гамака и превратился в маленького тощего, плотно затянутого в холстину человечка, изумленно разглядывавшего меня, а потом спросившего голосом, которому полагалось быть гневным, но на самом деле звучащим всего лишь как легкая укоризна:
— Что вам угодно, сеньор? Почему вы нарушаете мою сиесту[6]? И вообще — что это вы еще на ногах? В такой убийственный зной каждый разумный человек спит!
— Я ищу хозяина, — последовал мой ответ.
— Это я. Меня зовут дон Херонимо.
— Я только что прибыл в Гуаймас и хочу здесь дождаться какого-нибудь корабля. Мог бы я у вас пожить?
— Там посмотрим, а сейчас ложитесь спать, вон в одном из тех гамаков.
При этом он кивнул на левую половину комнаты.
— Я тоже очень устал, — отвечал я, — но меня мучает голод.
— Потом, позже! Сначала выспитесь, — настойчиво уговаривал он меня.
— И я умираю от жажды!
— Вам потом все принесут, но сначала выспитесь!
Он постепенно расходился, голос его стал громче. Его близкие в гамаках зашевелились, и тогда хозяин предостерегающе зашептал:
— Не говорите больше ничего, а то донья Эльвира проснется! Идите скорее спать!
Он снова забрался в гамак и свернулся клубком. Что мне было делать! Я не стал мешать «Спасательному поясу» и его семейству досматривать сны, а сам тихонько, чтобы никого не разбудить, выскользнул через заднюю дверь и оказался на довольно обширном дворе. Там, в одном из углов, был сооружен из жердей и соломы навес, под которым хранился инвентарь. Заметил я еще охапку соломы, возле которой вытянулась большая собака, привязанная к одной из жердей. Солома в качестве ложа мне понравилась больше, чем гамак в душной комнате. Я приблизился к этой охапке, слегка побаиваясь, что собака поднимет шум и разбудит донью Эльвиру, но мои опасения оказались напрасными, потому что животное… тоже спало! Правда, на какой-то миг собака приоткрыла глаза, но тут же снова закрыла их и никак не отреагировала, когда я раскидал солому поудобней и растянулся на ней. Крепко сжав оба своих ружья, я задремал и скоро, разбитый усталостью, забылся так крепко, что проснулся только тогда, когда почувствовал, как кто-то тряхнул меня за руку. Дело уже шло к вечеру: передо мной стоял маленький хозяин, приговаривая:
— Сеньор, вставайте! Пора принимать решение.
— Какое решение? — спросил я, поднимаясь.
— Остаетесь вы или нет?
— А почему для этого требуется принимать «решение»?
Высказывая эту фразу, я очень хорошо мог себе представить ход его мыслей и пригляделся к этому человеку повнимательнее, чем в полдень. Он был действительно мал, а еще — до ужаса худ. Волосы его были подрезаны коротко, почти что сбриты. Резкие черты лица придавали ему умное, хотя и добродушное, выражение.
— Донья Эльвира желает, чтобы я принимал у себя только кабальеро[7], — ответил он, — а вы не производите впечатление приличного человека. Надеюсь, вы со мной согласны?
— В самом деле? — вынужден был спросить я, непринужденно улыбаясь. — Вы полагаете, что кабальеро можно назвать только того, кто одет в новый костюм?
— Разумеется, нет. Случается, что и знатному человеку приходится носить не новую одежду. Но у доньи Эльвиры чрезвычайно развито чувство прекрасного, а вы ей не очень приглянулись.
— Да разве она меня видела? Она же спала, когда я к вам пришел.
— Разумеется, спала; она вообще любит поспать, когда нечего делать. Но потом она выходила во двор, чтобы взглянуть на вас, и когда она увидела вашу одежду, ваши сапоги, вашу шляпу, то подумала… Надо ли мне, сеньор, говорить яснее?
— Нет. Я и так понял вас, дон Херонимо, и я поищу другое место, раз уж не понравился донье Эльвире.
Я собрался уходить, но он задержал меня и сказал:
— Стойте! Подождите немножко. В доме так одиноко без гостей, а вы все же не похожи на браво[8]. Я мог бы замолвить словечко за вас донье Эльвире. А для этого необходимо доказать, что вы мне здесь нужны. Может быть, вы играете в домино?
— Да, — ответил я, немало удивившись такому вопросу.
— Отлично! Тогда идемте в помещение! Мы попытаемся ее уговорить.
Он пошел впереди, а я последовал за ним в «покои». Донья Эльвира возлежала в своем гамаке. Сеньорита Фелиса пила ром возле буфета. Троих мальчишек не было видно; они определенно бегали по улицам, развлекаясь со сверстниками и швыряя друг в друга гнилые апельсины. Дон Херонимо перемешал костяшки домино и пригласил меня сесть за стол. Когда послышался стук костяшек, донья Эльвира шевельнулась, и когда ее супруг бросил мне: «Берите шесть штук и выставляйте старшую», она приподняла голову. Сеньорита Фелиса проходила мимо со стаканом рома в руках и подсела к нам, пожелав посмотреть, как мы играем. Я понял, что за люди передо мной. Они спали, если не играли в домино, и стучали костяшками, когда не спали. Притом Херонимо вряд ли был приличным игроком. Я выиграл первую партию, потом вторую и третью. После первого моего выигрыша он обрадовался, после второго — удивился, а после третьего восторженно выкрикнул:
