сближаются с судьбами богов. Если прежде поэт просто обслуживал ритуал, то теперь он начинает участвовать в прении о том, чей ритуал «лучше», кто «лучше» его понял; он переучреждает само гражданское бытие как бытие «лучшего» рода, «лучшего» племени и «лучших» личностей, как стремительное и блистательное. Вместо прежней повторяемости ритуала утверждается представление о мгновенной победе над обстоятельствами, которая только и может заселить землю свободными людьми – уже не отпрысками тотема, а самостоятельно действующими, подражающими доблести людьми.
Такой переход от архаики к классике – главный сюжет сложно организованного сказания. Можно вспомнить, что глава кембриджских ритуалистов, научной школы, как раз изучавшей переход от тотемистского мифоритуального поведения к более привычной нам культуре, великая суффражистка, Джейн Эллен Харрисон, дружила с Берн-Джонсом и была знакома с Моррисом. Уже в 1882 году Харрисон выпустила труд, в котором сопоставила изображения на древнегреческих вазах и сюжеты «Илиады» Гомера и доказала, что перед нами не иллюстрации к великому эпосу, а изображение ритуалов, следы которых мы находим в этом тексте. Таким образом, оказалось, что Гомер, как и вазописцы, брал готовые ритуалы, но превращал их в факты эстетики, в исключительные события, которыми можно любоваться как бы извне: для создания произведения искусства простой вовлеченности в ритуал было уже недостаточно.
Основная сюжетная нить этой большой повести – прения поэтов, известный ритуал, который известен нам из эллинистической повести «Соревнование Гомера и Гесиода» и пасторалей Феокрита и Вергилия. Писать об этом в эллинистической Античности – то же, что и для писателя XIX века свидетельствовать об охотах, дуэлях, флирте, обо всех этих (в действительности строгих) ритуалах высшего класса. Но Моррис – новатор: в его прениях участвуют не только поэты, но и поэтессы. Представьте, что, если в русской усадьбе состоялась бы дуэль между мужчиной и женщиной? А вот у Морриса поэт Тиодольф и поэтесса Вудсан спорят – спорят долго, и не на жизнь, а на смерть.
Военный сюжет этого сказания – столкновение с римскими захватчиками – не просто способ поощрить национальное самосознание германских народов. Моррис очень ценил уроки Чарльза Дарвина, показавшего, что в естественном отборе эстетический момент очень значим: для того, чтобы получилось здоровое потомство, требуется сочетание красивых и привлекательных признаков предков, которые и способствовали их встрече. Так и у Морриса – римляне выступают как недостаточно привлекательные, способные умело действовать в настоящем, но разучившиеся производить прекрасное потомство, доверяющие больше случаю и оплакивающие былой Золотой век. В то же время народы Европы – это те, кто умеет спорить, соревноваться, заниматься вроде бы ненужными делами, осваивать разные искусства и поэтому оказывается в выигрыше перед лицом потомков. Здесь можно перефразировать нашего современника Милана Кундеру, который говорил, что Европа жива там, где жива ностальгия по Европе. Только мы исправим слово «ностальгия» на какое-то другое, скажем, «предчувствие» или «интуиция» (какое лучше всего подобрать – решать читателю), и Моррис мог бы согласиться с нами.
«Народ Горней Двери» – небольшой рассказ, оставшийся в рукописи художника. По сути, это квинтэссенция главных тем, к которым он обращался: справедливость, перед которой склонятся короли; судьба, которую нужно понимать не эмоционально, но конструктивно – как одно из начал истории наравне с другими началами; поэзия, которая вдруг связывает различные времена. Можно сказать, что это рассказ для закрепления материала: если после его прочтения мы не сводим справедливость к распределению благ, но замечаем в ней вдохновение, если чувство времени не вызывает в нас торопливости, но позволяет вспоминать о вымышленных героях давнего прошлого как о близких друзьях, – значит, мы не зря читали Морриса.
Александр Марков, профессор РГГУ
От переводчика
«Сказание о Доме Вольфингов» является, на мой взгляд, наиболее ярким и современным произведением Вильяма (как-то не симпатичны мне Уильямы, простите) Морриса. Да: поэт, прозаик, дизайнер, художник, близкий к прерафаэлитам, издатель, социалист. В выдающейся роли В. Морриса в мировой культуре усомниться невозможно. Он был блистателен во всем, к чему прилагал руку. И все же в литературе выдающийся британец как бы оттеснен на второй план. Однако ничто не мешает писателю «условно» второго плана создать истинно гениальное произведение. О чем же оно? Оказывается, о совершенно устаревших в наше время понятиях: о мужестве, доблести, самопожертвовании, любви – к своей избраннице, к своей дочери и к своему роду (в наше время принято говорить «к отечеству»). О сопротивлении злу в любой его форме. Моррис несомненно являлся предтечей Толкиена и примером для него. Герои каждого из этих авторов, узнав о наступлении зла, выходят на битву с ним. Черно-белая этика, мир битвы добра и зла? Безусловно!
И все же тема эта не стареет, и перед любым человеком встает вечный вопрос. С кем ты? На какой стороне Силы? Вот и сейчас вопрос этот задан всем ныне живущим.
Вольфинги. Готы против Рима! Казалось бы, что нам до этих и до тех? Но оказывается, что готы – наша родня, один из корней русского народа. Напрашивается аналогия: Россия (Третий Рим) русские, против Америки, англосаксов, латинян, Рима Первого… И текст оказывается весьма актуальным. Снова схватка не на жизнь, а на смерть. Чья возьмет? «А теперь косари на поля – рубите, косите. / Жизнь вы заслужите – если опять победите». Да, право на жизнь нужно заслужить, вырвать его зубами. Но у кого? По ситуации. Темная туча вновь поднимается над нашим миром…
Стилистика текстов Морриса сродни пышному узорочью его орнаментов, его проза пестра и расшита золотыми и серебряными нитями, украшена самоцветами. В старой английской литературе еще сохранялась традиция написания некоторых существительных и прилагательных с прописной буквы. В переводах текстов великого писателя решено было частично сохранить этот колорит: с прописных букв, помимо имен, прозвищ и топонимов, пишутся названия некоторых титулов, сакральных мест и предметов, а также существительные в роли определений. Полученный таким образом эффект позволяет смотреть на главных героев как на аллегорические фигуры, согласно одной из важных особенностей средневековой словесности.
Юрий Соколов
Сказание о Доме Вольфингов и всех родах Марки, написанное в стихах и прозе
Подчас на пороге новой зимы сквозь слякотный полумрак
Проступит вдруг дом, где жили мы
Многие годы назад. И так
Сияет его свеча, так манит к себе окно,
Что хочешь войти, поддавшись на зов,
И знаешь – не суждено
Воскреснуть песне прежних годов, песне твоих отцов.
И пусть за собой
