шли вверх по крутому склону, петляя между сосновых стволов и высоких черных камней. Солнце раскалило воздух, и в нем висел тяжелый и густой до осязаемости сосновый дух. Китаец не умел ходить так же бесшумно, как индеец, и морщился, когда под ногой трещала сухая веточка. Птичьи голоса смолкали при их приближении, Кианг был уверен, что иди этой дорогой один Желчь, разноголосый щебет, даже не стал бы тише. Широкий ручей они перемахнули в два прыжка, использовав плоский камень в его середине. Остановились попить практически сладкой ледяной воды из ручья и опять пошли вверх. Их дорога окончилась внезапно: за очередным выступом скалы открылась площадка, далеко выступающая над краем пропасти. Желчь уселся на самом краю, поджав ноги, Кианг опустился «в лотосе» рядом. За всю дорогу мужчины не произнесли ни слова, и сейчас они сидели также молча. Внизу бурлила на каменных лбах речка, ниже по течению прячущаяся под кронами огромных ив. Напротив не было скальных стен, наоборот, открывался простор другого лесистого склона, и уже там взлетали ввысь стремительные стены скал. Киангу казалось, что он завис над этим миром в воздухе, и ему вдруг остро захотелось, чтобы рядом сидела Марья. Когда ушел вождь, Кианг не заметил, настолько он растворился в спокойствии окружающега мира. Как не заметил понимающей и одобрительной улыбки на губах Желчи. Тот был доволен, что не ошибся в этом воине, и духи этого места приняли гостя.
Сидя на скале и будто летя в солнечном просторе, он вспоминал, как впервые увидел Марью. Почувствовал всплеск опасности такой краткий, что потом решил - почудилось. Как потом резало по сердцу, когда веселая улыбка при виде его стекала с лица женщины, и оно становилось отстраненно холодным. Как изумлял и раздражал ее напор, решительность и желание сгрести все, до чего дотягивались руки. В Китае женщины, рожденные в год лошади, чаще всего оставались незамужними. Считалось, что они имеют жесткий, почти мужской характер и склад ума, а мало кому из мужчин такое нравилось. В Марьином характере, явно имелся маленький табун кобылиц, половина из которых неслась, с интересом озираясь вокруг. Вторая половина рабочих лошадок сгребала высмотренное и тащила в норку. А когда рядом появлялся «жеребец» и пытался командовать, Марьин табун очень удивлялся непонятному и ненужному явлению. Прожив эти месяцы рядом с ходоками, Кианг понял, каким сонным и неторопливым был его собственный мир. Но представить себе скорости того, далекого, мира он все равно не мог. Хотя и оставаться в своем ему уже не хотелось - несмотря на грубоватую внешность, Кианг имел живой и любопытный ум. Его манила неизвестная и, так непохожая на здешнюю, жизнь. Лучше она или хуже, он не мог понять, но было ясно, что она другая, совсем другая.
Вернулся в лагерь Кианг уже успокоенный и почти принявший положение дел. Встретил встревоженный взгляд Марьи, улыбнулся ей и получил в ответ улыбку. Женщина явно успокоилась. В кузнице ждали невыполненные заказы, и вскоре оттуда понеслись звонкие удары.
Лагерь стоял пустой, только Таня да дежурные по кухне готовили обед. Остальные разбежались, кто куда. Даже братья Джей, обычно не особые любители бродить по округе, куда-то завеялись. Клетка Потапыча тоже была пуста, и даже Булька не сопел в тени фургона.
Да и обеда как такового не было. Нет, народ, конечно, накормили, вот только формат обслуживания был другой. Таня, все приготовив, ушла отдыхать, а дежурные выставили кастрюли в ряд, уложили рядом половники, ложки и вилки, разделочную доску с хлебом и нож при сей инсталляции. Прицепили к кастрюлям лист с надписью «Шведский стол» и, нарисовав стрелочку в направлении горы чистой посуды, сбежали на озеро купаться. Правда, кое-кому пришлось объяснять, что это за стол такой, и при чем тут шведы. Жаждущие подкрепиться, посмеиваясь, набирали еды и устраивались кто где. Кто-то прямо в кухне у стола, кто-то шел за большой стол в палатке, а кто-то и к себе в фургон.
Марья позвала мужа обедать в их фургон. Пока он плескался в сундуке, она накрыла стол, и подожгла под чайничком таблетку сухого горючего. Они устроились на легком сквознячке, что тянул между окном и открытой дверью, и за едой наблюдали устроенные Невсом игрища. За открытым окном между сосновых ветвей носилась наглая летяга, перелетая с ветки на ветку, а за ней скакал Невс. Его откормленная тушка, сверкала в солнечных пятнах яркой рыжиной, гнула ветки до треска, а пару раз и до полета вниз вместе с веткой. И все это под ехидную ругань вредной белки.
- Наконец-то ему попался достойный противник! - рассмеялась Марья.
- Ему просто нравится играть, - не согласился с ней Кианг.
- Знаешь, если объявится Дым, попрошу его Невса спрятать, - Марья проследила за экстренным, практически вертикальным, стартом белки и убедилась в правоте мужа. Невс играл. - Не хочу, чтобы его препарировали, а по-другому его не спрятать.
Марья отвернулась от окна, приняла из рук мужа чашку с чаем и вздохнула:
- Я испугалась, когда ты ушел из лагеря. Даже хотела бежать вслед…
- Но не побежала…
- Есть решения, которые человек должен принимать сам…
- Принял. Еще там, на берегу, когда мы убежали от бородатых…
- Да ну! - Марья прищурилась. - Ты там таким растерянным выглядел! Я чуть смехом не удавилась, потому как смеяться было нельзя.
- Я думал, что сейчас начнутся слезы или того хуже - истерика, - в голосе Кианга слышалось наигранное возмущение. - А они! Отойди, не мешай, посиди в уголке, мы сами справимся! Да, так все запросто. Побежали? Да, не вопрос! Лагерь обустроить? Да, на раз- два и все устроено. Птичку добыть? Громилу с крыльми приволокли, правда древнего, но наши зубы справятся!
-Только вот потрошить оного, кишка тонка оказалась, - Марья сначала хихикала, потом засмеялась в голос.
- И все время - теть Марь то, теть Марь се и это заодно! Хоть бы раз ко мне обратились.
- Ну, мы обращались, - возмутилась несправедливостью обвинений женщина.
- Да, когда этот… трактор понадобился.
- А вот, неправда твоя! Еще верболоз под водой резал ты! И раков ловил, греб тоже…
- А потом ты меня лечила и ругала, что я тебя стесняюсь… - Кианг взял жену за руку и потянул в спальню. - Пойдем, приляжем.
- Прилечь после обеда - это святое, -
