Мертвый. Разрез на горле от уха до уха.
Он замолчал, явно не зная, как продолжить. Его кадык нервно дернулся, когда он сглотнул. Что могло быть настолько ужасным, что даже Свят, видевший смерть и кровь не один раз, не мог подобрать слов?
— Совсем мертвый? — я застегнул последнюю пуговицу и повернулся к нему.
— Мертвее не бывает, — Свят покачал головой.
Мы выбежали из палатки и оказались у душевой за считанные секунды. У входа уже собралась толпа — вся наша команда сгрудилась полукругом, не решаясь войти внутрь. В воздухе висело напряжение, густое, как утренний туман. Я протолкался вперед и замер.
Первое, что ударило в нос — запах крови. Металлический, приторный, он смешивался с запахом мыла и сырости, создавая тошнотворный коктейль. Несколько кадетов прикрывали носы рукавами, борясь с позывами к рвоте.
В центре, на залитом кровью полу, лежал обнаженный Вадим Ямпольский. Тело распласталось в неестественной позе — руки раскинуты, ноги широко разведены. Глаза смотрели в потолок остекленевшим взглядом. На шее зиял черно-красный разрез — аккуратный и тонкий, будто оставленный острой бритвой.
Кровь растеклась вокруг головы идеально ровным кругом, словно кто-то специально выровнял ее края. В этой симметрии было что-то извращенное, почти ритуальное. На его лице застыло выражение, в котором смешались экстаз и ужас — гротескная маска последних мгновений жизни.
Рядом с телом стоял Гдовский. Наставник был страшен в своей ярости. Массивные кулаки сжимались и разжимались, на челюстях пульсировали желваки. Он смотрел куда-то поверх наших голов, словно искал ответы в утреннем небе.
Я никогда не видел его таким. Даже когда он наказывал провинившихся, в его действиях была холодная расчетливость. Сейчас же от него исходили волны едва сдерживаемой ярости. Воздух вокруг него словно вибрировал от напряжения.
— Сначала кончил он, а затем — его! — прошептал стоявший рядом Ростовский.
На его губах играла желчная усмешка, но в глазах читалось напряжение.
— Или одновременно, — добавил я.
— Прекратите! — зашипел Свят, и его лицо исказилось от гнева. — Парня убили, а вы зубоскалите, как озабоченные извращенцы!
Его кулаки сжались, и на мгновение мне показалось, что он готов ударить кого-то из нас. В его глазах мелькнуло что-то дикое, неконтролируемое.
Он был прав. Мы действительно вели себя неподобающе. Но черный юмор был единственным способом справиться с ужасом происходящего. Иначе можно было сойти с ума от осознания, что среди нас ходит убийца. Хладнокровный, расчетливый, способный убить товарища ради руны. Убить вот так.
Гдовский наконец опустил взгляд на нас. В его глазах полыхала такая ярость, что несколько кадетов невольно отступили.
— Кадеты седьмой команды! — его голос прогремел над душевой. — Я не буду повторять все сказанное вчера, но сегодня ситуация изменилась радикально!
Он сделал шаг вперед, и мы, не сговариваясь, отступили.
— Очевидно, что мы имеем дело не просто с убийцей. Мы имеем дело с маньяком. Возможно, который убивает ради удовольствия, а не только ради получения рун!
Наставник обвел нас тяжелым взглядом, останавливаясь на каждом лице. Когда его взгляд скользнул по мне, я почувствовал, как по спине пробежал холодок. В этих глазах не было ни капли тепла, только холодная оценка — кто из нас способен на такое?
— А теперь — проверка! — рявкнул Гдовский. — Девушки, выстроиться в шеренгу и вытянуть вперед левую руку! Рукава закатать до локтя!
Девушки выполнили приказ без промедления. Их было меньшинство — двадцать восемь из шестидесяти шести. Они встали в ряд, протянув руки вперед. На запястьях мерцали руны — у большинства одна, только у Вележской их было две.
Вележская стояла с каменным лицом, но я заметил, как дрожат ее пальцы. После нашей ночной встречи в лесу и странного сна мне было неловко смотреть ей в глаза, хотя она, разумеется, ничего не знала о моем ночном кошмаре.
— Впрочем, юноши — тоже! — добавил наставник, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Я уже ничему не удивляюсь!
Мы выстроились в линейку и вытянули руки вперед. Гдовский начал обход, медленно двигаясь вдоль шеренги. Он останавливался перед каждым кадетом, внимательно разглядывал руны на запястье и пристально смотрел в глаза. Взгляд наставника был тяжелым, проникающим, словно он мог заглянуть в саму душу.
С приближением наставника внутреннее напряжение росло. Когда очередь дошла до меня, я почувствовал, как воздух вокруг сгустился. Гдовский остановился передо мной, и наши взгляды пересеклись. В тот же миг в мозгу вспыхнул огненный цветок боли. Невидимые тиски сжали виски, а перед глазами поплыли красные круги.
Наставник применил ментальную атаку — грубое вторжение в сознание. Гдовский использовал силу своих десяти рун, чтобы прощупать мой разум. Я почувствовал, как чужая воля скользит по поверхности мыслей, ища трещины, зацепки, следы чувства вины.
Это было похоже на то, как кто-то роется в твоих вещах грязными руками. Инстинктивно хотелось оттолкнуть, защититься, но я знал — любое сопротивление будет воспринято как признание. Поэтому я просто стоял, стиснув зубы и не отводя взгляд
Наконец, Гдовский удовлетворенно кивнул и перешел к Ростовскому. Перед Юрием он задержался дольше. Они стояли друг напротив друга, и воздух между ними искрил от напряжения. Ростовский побледнел, на лбу выступил пот, но взгляда не отводил. Его руки дрожали от напряжения, но он держался.
Это противостояние длилось почти минуту. Ростовский покачнулся, его ноги подогнулись, но он устоял. Когда Гдовский наконец отвернулся и перешел к следующему, Юрий едва не упал — я вовремя поддержал его, ухватив за локоть.
Гдовский проверил всех — каждого кадета, каждое запястье, каждый разум. Особое внимание уделял тем, у кого было две руны и больше. Логика была простой — убийца должен быть достаточно силен, чтобы одолеть жертву.
Проверка заняла почти полчаса. К концу многие кадеты выглядели измученными — ментальное давление десятирунника было испытанием не из легких. Закончив осмотр, наставник вернулся к телу убитого. На его лице читалось разочарование.
— Новых рун никто не приобрел, — задумчиво произнес он, почесывая подбородок.
Гдовский молчал, обдумывая варианты. Тишина была гнетущей. Слышно было только капание воды из неплотно закрытого крана да тяжелое дыхание кадетов. Привычный шум леса звучал фоном и уже не воспринимался на слух.
— Я не буду опускаться до допросов с пристрастием. Не буду вызывать сюда воеводу и всех наставников, чтобы развязать вам языки, которые вы, похоже, проглотили. Но если кому-то есть что сказать — я готов выслушать. Любая информация, любая догадка может помочь. И
