Но гораздо интереснее было другое: реакция Финдена. Это главный монументалист города, которого "ели". Он всему удивлялся, восхищенно крутил головой и спрашивал озабоченно, без всякой насмешки: "А вам не кажется, что левая и правая часть здесь не уравновешены? Я не о симметрии говорю - о гармонии" - на что Бэтерлин вначале отвечал охотно и вежливо, но потом начал откровенно злиться. "Что, здесь, мальчиком меня хотят выставить, что ли?" - было написано на его лице. Но замечания Финдена чаще всего мне казались интересными.
Это трудно объяснить. В студенчестве, потом в вольной своей жизни, когда я ни перед кем и ни за что не отвечал, взгляды на искусство были у меня определенными, жесткими, несомненными. Свободно, без предубеждения рассматривая любую вещь - будь то старинное нэцке или полотно Сахатова, - я быстро и уверенно мог сказать, хороша она или не хороша, и почему не хороша. Тот инструмент в душе, при помощи которого легко отличить настоящее от подделки, всегда был исправен. Но как только интерес к искусству стал профессиональным, на мои глаза словно чужие очки надели: я ничего не мог понять. Необходимость пространной аргументации, обилие специальных терминов, зависимость чьих-то судеб от моих слов - все это сбивало с толку. Словно какой-то компас внутри меня был смещен магнитной бурей. И потому я уже не судил сразу и безошибочно: мне нужно было выслушать всех, осмыслить каждое суждение, чтобы потихоньку, осторожно прийти к собственному. И каждый раз со страхом ждал: а вдруг меня первого спросят?! Не знаю! Вроде и ничего. А чего-то не хватает...
Но обсуждение решили провести потом, после осмотра второго комплекса, автором которого был Финден. Человек, конечно, странноватый. Еще в институте мне эту историю подали так: главный взялся выполнить ответственный заказ. На худсовете, где рассматривался проект, Бэтерлин резко раскритиковал его идею. Произошел серьезный раскол. (Тут добавляют, что Бэтерлин давно мечтал стать главным,. но я в это не верю. Он, на мой взгляд, из тех, кому гораздо удобнее быть вторым и находиться в оппозиции - хотя бы потому, что оппозиция в глазах обывателей всегда симпатичней. За десять лет Финден - шестой по счету главный. А Бэтерлин, никогда не быв главным, этак лет тридцать пользуется неизменным почетом. И еще: споры творческие по существу больнее и глубже, чем споры за оклад и должность, ибо тут встает вопрос о правомерности самого существования той или иной творческой единицы). И вот Финден, пользуясь своей властью, делает невообразимый шаг: предлагает Бэтерлину создать этот самый комплекс параллельно своему - и пусть, мол, люди нас рассудят. Как он теперь утрясет смету, неизвестно, ибо одно из двух сооружений предполагается сломать. Но Бэтерлин вызов принял, и вот мы едем смотреть работу Финдена.
Кто мне из них больше нравится? Бэтерлин - светский лев, гладок, остроумен, производит впечатление человека зрелого и властного. Может быть, не очень тонок, но это, наверное, от избытка деловых встреч и знакомств, которые -. по себе знаю - притупляют наши чувства. Финден в общем как-то проигрывает, не то что тугодум, но до наивности серьезен. Возьмется разбирать какую-то вещь - устанешь, пока дослушаешься. Нет в нем той почти обязательной легкой пошлинки, без которой не впишешься в художественную среду. А в эти минуты и ведет себя не так, как следовало бы, разговаривает простецки, не внушительно, ваньку валяет, посмеивается - или смирился с поражением и готовится к уничижительному разгрому?
Все к тому - и вот его произведение.
Высоченный бетонный полукруг, выложенный уступами, как египетская пирамида. Эти уступы - на всю длину сооружения - и лестница одновременно. Как нарочно, высота уступов не соответствует ни одному известному стандарту ступенек, подниматься неудобно, приходится помогать себе руками. А бетон необработанный, аляповатый, и арматура кое-где торчит - стыд и срам! До половины еще не поднялись, а все уже устали, и шуточки с затаенным раздражением, а Финден - просто жалко на него смотреть - на эти остроты отвечает что-то с глуповатым смешком. Тяжелее всего шефу, он самый старый, не занимается даже физзарядкой, и в его сторону я даже не смотрю - и так все ясно.
Дело в том, что как бы низко я ни ценил свои искусствоведческие познания, шефа я давно раскусил и ценю его еще меньше. Его манера: выслушать всех с беспристрастным лицом, записывая отдельные фразы (мало того, что на худсоветах люди обычно говорят много лишних, случайных фраз; Арбитр выбирает самые ненужные и случайные). Потом он что-то прокомментирует, пофилософствует на общеобразовательном уровне и заключит все это хозяйственными выводами: принимаем - не принимаем, во что обойдется и кто исполнители. Если во мне беспокойство, а подчас и самая настоящая паника, по шефу абсолютно все равно, какой художественной ценностью обладает предмет. Его задача - слушать не рассуждения, не аргументы, - но общую атмосферу, чтобы в этой атмосфере выглядеть достойно. А потом достаточно доложить о решении худсовета. Что ж теперь ждать от него? Утомленный всевозможными ухищрениями Бэтерлина, разговорами, он теперь вынужден карабкаться по каким-то неблагородным ступеням, карабкаться долго, и брюки в ходу жмут, и ладонь уже оцарапана - все это похоже на издевку. Институт обычно направляет главных с расчетом, что они оживят работу периферийных отделений, принесут, так сказать, свежие идеи и нестандартные решения на международном уровне, но тут явно ошиблись, или просто не знали, куда деть этого человека, Финдена...
Панорама открылась внезапно. И это было жутко.
Прямо у нас под ногами лежал полукруглый карьер, заваленный негодной военной техникой. Искалеченные ракеты, сожженные и перевернутые танки, наваленные друг на друга. Почти каждый, поднявшийся наверх, невольно отшатнулся - еще и потому, что никакого ограждения здесь не было, того и гляди - сметет порывом ветра с убийственной высоты. Кое-где, в грудах военного металла, проползал грязный дым. Вдали, за карьером, стояла покрытая свежим весенним лесом, круто спускавшимся к карьеру, гора. На границе леса и свалки виднелись какие-то белые кучи, все сразу поняли, что это такое, и даже шеф сказал, еще не отдышавшись:
- Хлорка...
И вот к этой хлорке через лес тянулась широкая дорога, не асфальтированная, увечащая лес как шрам, похожая на наспех сделанные стратегические автомагистрали. Даже поломанные деревья и вывороченные корни не были убраны вокруг нее. Едкая вонь, какая обычно стоит на тлеющих свалках, долетела к нам, но никто не спешил уходить, и, кто бочком, а кто и ноги свесив над карьером, мы расселись на краю.
Когда первое ошеломление прошло, сами собой начали открываться детали этой панорамы. Расстояние, с которого мы были вынуждены смотреть, усиливало работу воображения. Вот остатки бронемашины вперемешку с деталями органа - кажется, они давно искали друг друга и, наконец, объединились в сладостной агонии. Обломки кладбищенских монументов среди погнутых стволов и крупнокалиберных гильз. Самолет-невидимка с крыльями - перепончатыми, как у летучей мыши, насквозь пробитыми обгорелыми стволами. Трехколесный велосипед. А вот куски арматуры на острие баллистической ракеты - видимо, это и есть композиционный центр, хотя он далеко отстоит от центра геометрического, - там то ли изысканная садовая решетка, изувеченная в бою, то ли абстрактная скульптура... нет, нити этой решетки-арматуры, разорванные здесь и там, тянутся через всю свалку железная паутина. И чуть в стороне - вот где настоящий центр паукообразная боевая машина. Сфера применения ее неизвестна: скорее всего, это самоуправляемый автомат, похожий то ли на паука, то ли на сороконожку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
