документ, запрещающий публичное обсуждение «исторического нигилизма». Историческим нигилизмом этот документ на самом деле называет любое критическое суждение о собственной истории партии. КПК уже не ограничивается статусом наследницы идей немецкого философа XIX столетия Маркса — она оправдывает свое существование аргументами о наследовании, передаче и развитии пятитысячелетней истории китайского народа.
Все авторы этой книги, затрагивающие вопросы истории, сходятся во мнении, что для понимания прошлого Китая важнейшее значение имеет критическая оценка (как раз то, что КПК называет историческим нигилизмом), а не пережеванная официальная версия. Так, в то время как правительство и пресса КНР зачастую утверждают, что на протяжении всего XX столетия Япония упорствовала в своей враждебности к Китаю, Эзра Фогель демонстрирует, что на самом деле это не соответствует действительности. Далее, утверждения о едином истоке китайской цивилизации или об историческом Шелковом пути — это не нейтральные заключения на основании объективных археологических данных, они мотивированы конкретными интересами. Необходимо критическое понимание истории, чтобы делать взвешенные выводы о таких утверждениях.
Мы не хотим сказать, что влияние истории Китая на современность делает его уникальным или даже исключительным. Ни одну страну, ни один режим, ни одно общество нельзя понять в полной мере, не понимая их историю и культуру. Но важная роль истории в современном политическом дискурсе — не говоря уже о самосознании многих обычных китайцев — означает, что в Китае, возможно, история имеет особое значение.
Настоящее
Если современный Китай можно в наилучшей степени охарактеризовать одним словом, то это слово — многогранность. Старшее поколение, возможно, еще помнит фотографии китайских городов начала 1980-х годов, где преобладали бетонные здания в советском стиле, расцветки и стили одежды были в большинстве своем однообразны, а велосипеды встречались повсюду. Сегодняшний Китай выглядит совершенно иначе — крупные города стали центрами архитектурных инноваций, моды и роскошных автомобилей. Но значимая многогранность заходит гораздо дальше внешнего облика. Многогранна китайская политика, многогранно китайское общество, многогранен китайский народ. Даже внешне однозначное утверждение вроде «в Китае авторитарная политическая система» утратило свою однозначность. Китайское партийное государство во многом отошло от регулярного вмешательства в жизнь обычных людей. Но даже после окончания политики «Одна семья — один ребенок» оно продолжает ограничивать репродуктивную свободу населения. Сохранился и огромный аппарат пропаганды, хотя, как указывает Цзе Ли, восприятие этой пропаганды становится порой ироничным. В западном мышлении долго держалось наивное мнение, что китайская политическая система станет более похожей на нашу по мере развития экономики Китая. Но теперь стало ясно, что в Китае на наших глазах создается новый вид политической системы.
Китайское общество многогранно. В нем пролегли новые резкие разломы между городом и селом, молодежью и стариками, богатыми и бедными. Экономический рост создал новый средний класс: сотни миллионов сильных и развивающихся людей — с новыми ожиданиями и запросами. Принятие экономической реформы как правительством, так и обществом создало новый общественный договор, который не признали бы ни Маркс, ни Мао, но по которому непрерывное экономическое развитие критически важно для поддержки существующего порядка населением. В более широком смысле реформа выпустила на свободу обширный спектр новых социальных сил, к которым КПК тяжело приспособиться и которые она не в состоянии так легко контролировать.
Многогранность очевидна не только на социальном уровне, она распространяется и на уровень отдельных людей. Реформа коренным образом изменила понятие, что значит быть человеком в современном Китае. Как указывает Артур Клейнман, возникает новое «китайское самосознание» — более индивидуальное, более глобализованное. Китайцы отвечают на знакомые вопросы «что значит достойная жизнь?» по-новому. Они задают и новые вопросы, в том числе такие, которые никогда не пришли бы в голову их родителям. Что такое экологичная жизнь? Где должны проходить границы государственной власти? Недавно разбогатевшие филантропы спрашивают, как лучше всего поделиться с обществом. И в пору религиозной неопределенности, меняющихся семейных норм и стремительно развивающегося здравоохранения многие спрашивают: что такое достойная смерть?
И снова: мы не хотим сказать, что Китай более или менее многогранен, чем другие общества. Любое общество многогранно. Скорее речь идет о том, что понимание этой многогранности — ключ к наилучшему пониманию сегодняшнего Китая.
Будущее
Некоторые авторы исследуют масштабные вызовы, с которыми Китаю, и в частности китайскому правительству, предстоит столкнуться в будущем. Сможет ли КПК успешно искоренить коррупцию? Сохранит ли легитимность по мере того, как ее революционные истоки будут терять релевантность?
И, самое главное, продолжится ли экономический рост? В отличие от некоторых аналитиков, тщательно подбирающих или хорошие, или плохие признаки, все наши авторы стремятся к сбалансированному видению этих направлений возможного риска. И, что еще более важно, они задаются вопросом, какие ресурсы доступны Китаю для решения этих проблем, и далее — с какой вероятностью эти проблемы будут решаться упорядоченным или хаотическим способом. Это вопросы, которые отразятся на нашем общем будущем.
Наши авторы дают множество советов — китайскому правительству, правительству США, а в некоторых эссе и всему населению мира. Как бы то ни было, Китай справляется с вызовами, и вне зависимости от того, прислушивается ли он к советам наших авторов, способен ли поддерживать высокий темп экономического роста и сохранить политическую и социальную стабильность, нам всем есть чему поучиться на сегодняшнем опыте Китая. Речь не о том, что существует какая-то «китайская модель», полностью применимая в других контекстах, а лишь о том, что опыт Китая — как его неоспоримые успехи, так и поучительные провалы — может послужить на пользу другим странам в области продвижения экономического развития и сокращения бедности, организации ухода за престарелыми и психического здоровья, и даже в сфере реструктурирования образования или выработки энергии.
Разумеется, прошлое, настоящее и будущее связаны между собой. Политические решения, принятые в прошлом, влияют на ситуацию в настоящем и продолжат влиять в будущем — так, решения относительно образования, здравоохранения и инфраструктуры, принятые в маоистскую эпоху, определяют варианты, доступные китайскому руководству сегодня. Кто-то может пойти даже дальше и задаться вопросом, как идеи о политической организации, существовавшие до основания КНР, или идеи о роли религии обществе продолжают давать информацию, что думают китайские чиновники о настоящем и будущем. И необыкновенный резонанс между тем, как китайские интеллектуалы представляли себе будущее сто лет назад, и тем, как Китай действительно выглядит сегодня, на который указывает Дэвид Дэр-вэй Ван, создает ощущение, что то воображаемое «будущее» стало реальностью.
Эксперты, придерживающиеся самых разных взглядов, могут помочь нам понять историю, многогранность и вызовы. Нет никакого секрета, почему мы пригласили именно этих экспертов по китайским вопросам, а не других. Все они — ученые, работающие с Центром китаистики Фэрбэнка
