и «исторический нигилизм».
Обеспокоенность КПК «историческим нигилизмом», который на самом деле означает написание хорошей, серьезной и честной истории на основе архивных изысканий — и неизбежно конфликтует с одобренной Партией историографией, — отражена в дискуссии о «двух тридцатилетиях», начавшейся в декабре 2013 года, когда приближалось 120-летие Мао Цзэдуна. Си и другим стало ясно, что излишний акцент на первых тридцати годах Китайской Народной Республики — суровом маоистском периоде — скомпрометирует последующие реформы, так же как излишний акцент на реформе чреват отвержением Председателя Мао, а значит — самой революции. В последние годы многие задавались вопросом, как революция почти семидесятилетней давности — неважно, в какой степени ее считают состоявшейся, — оправдывает нахождение партии у власти сегодня. В ответ Центральное бюро изучения истории КПК опубликовало не терпящую возражений статью, где утверждалось, что «отрицание» Мао Цзэдуна и маоизма (его политической философии) приведет к «серьезным политическим последствиям». Вновь воскрешая призрак крушения Союза, статья сообщала: «Важнейшей причиной распада Советского Союза и крушения КПСС является полное отрицание истории Советского Союза и КПСС, отрицание Ленина и других ведущих фигур, а также практика исторического нигилизма, смутившего умы народа».
Так же как и обсуждаемое в работе Родерика Макфаркухара усилие по укреплению руководящей роли Си Цзиньпина, кампания против коррупции напрямую связана с интерпретациями истории КПК и вопросами легитимности, поскольку возникновение коррупции прямо говорит об утрате «идеалов и убеждений» членами КПК. Если члены КПК утратили идеологическую ориентацию, их действительно следует ограничить посредством гражданского общества и верховенства закона. Но если вместо этого партийную дисциплину и идеализм можно восстановить путем борьбы с коррупцией — тогда, возможно, представление, что лишь правящая партия представляет истинные интересы и идеалы народа, жизнеспособно.
Жизнеспособно ли? Появление масштабной коррупции в рядах КПК отражает более обширные перемены в китайском обществе, так же как правозащитное и другие народные движения отражают появление более разнообразного, лучше образованного, более открытого и более вовлеченного общества. Это общество, которое, возможно, признает историческую ценность революции, но видит будущее более «демократическим», хотя и не дает точного определения, что это могло бы значить. Но, несомненно, это означает некую более масштабную, более контролирующую роль общества в том, чтобы коррупция не разъедала одновременно политическую систему и общественные нравы.
В настоящий момент кампания против коррупции идет уже четыре года. Арестованы были не только 184 «тигра» (чиновники уровня заместителя министра или выше), но и десятки тысяч «мух» (чиновники более низкого ранга). Но, как ни странно, не было предпринято никаких попыток теоретически обосновать, почему эта коррупция вообще существует. Официальная риторика осуждает эгоизм порочных чиновников, желающих извлечь выгоду из своего положения, чтобы обогатиться. Но какая-либо официальная дискуссия о том, как собственная структура партии создает стимулы для коррупции, до сих пор отсутствовала. А без откровенного признания этих скрытых структурных вопросов представляется затруднительным осуществить изменения, необходимые для уменьшения коррупции в будущем. До сих пор единственным структурным изменением было усовершенствование Комиссий по проверке дисциплины различного уровня в составе КПК, хотя не похоже, чтобы партия действительно хотела и дальше доверять вопрос своего существования этой сомнительного качества преторианской гвардии. Комиссии по проверке дисциплины и их предшественники никогда подолгу не играли определяющей роли в истории КПК, и когда в прошлом их роль временно усиливалась, их зачастую осуждали за различные эксцессы и снова ограничивали. Так что сейчас трудно представить, какие именно структурные изменения могут взять под контроль коррупцию, восстановить легитимность и обойти потребность в верховенстве закона и общественном контроле.
Хотя первоначальная атака антикоррупционной кампании была направлена против политических врагов Си, ее не следует рассматривать как простую борьбу фракций, пусть она и является частью этой борьбы, а скорее как составляющую широкомасштабных усилий по сдерживанию волны перемен в обществе, разъедающей легитимность КПК. По иронии судьбы, чем успешнее Си в краткосрочной перспективе, тем выше риск для политической и социальной стабильности в долгосрочной. Так или иначе, Си и правящей партии в целом следует задуматься о присоединении общественных сил, возникающих в Китае. Просто подавлять их недостаточно.
3. Мао все еще что-то значит?
Родерик Макфаркухар
Председатель Мао Цзэдун умер более сорока лет назад. За следующие четыре десятилетия Китай полностью преобразился и превратился в страну, которую Мао не узнал бы. Китайский народ, отпущенный на волю «политикой реформ и открытости» Дэна Сяопина, превратил отсталую сельскохозяйственную страну во вторую по величине экономику мира и его промышленную мастерскую. Сотни миллионов китайцев стали состоятельными людьми, сотни тысяч китайских туристов ездят по всему миру, скупая предметы роскоши, и появились даже миллиардеры. Китайско-американское сближение, начало которому положили Мао и Ричард Никсон в 1972 году, после смерти Председателя успело переплести обе страны множеством связей на всех уровнях: официальном и народном, экономическом и образовательном, политическом и военном.
Китай действительно «поднялся» и представляет собой силу, с которой считаются все, особенно соседи. Пожалуй, Мао был бы в восторге от этой силы. Но как насчет его мечты о равенстве и коллективизме времен Культурной революции? Сейчас Китай — одна из стран с самым выраженным неравенством, и дело не только в миллиардерах, руководящих частными компаниями. Насколько релевантен сегодня маоизм? Сохраняют ли сегодня портрет Мао на Тяньаньмэнь и мавзолей на площади хоть какое-то политическое значение? Мао все еще что-то значит?
Никто не осознает важность этих вопросов отчетливее, чем сегодняшний правитель Китая Си Цзиньпин. Председатель Си постоянно предостерегает китайцев против деления истории КНР на маоистский и реформаторский периоды. Он опасается, что подобное деление будет подразумевать, что один период был плохим, а другой хорошим — как сталинский и послесталинский (после «тайной речи» Хрущева в 1956 году, разоблачавшей Сталина) периоды в советской историографии. Си высоко ценит базовые элементы ленинского государства, учрежденные при Мао в 1949 году, так как отчетливо видит в них единственный способ сохранить правление Коммунистической партии в будущем.
Что это были за элементы? Первым и главным из них был сам Мао, величайший лидер, увенчанный лаврами революционной победы. Он принял лидерство после того, как другие претенденты потерпели поражение. С помощью соратников он выковал из Коммунистической партии и ее армий строго дисциплинированные и высоко мотивированные институты, которые одержали победу в гражданской войне против националистов и с тех пор правили Китаем. Новой государственной идеологией стал марксизм-ленинизм, но идеи Мао о войне и мире, оформленные в виде маоизма, были основой управления страной.
Мао наблюдал за масштабными сдвигами в начале 1950-х годов, распространившими правление коммунизма по всему Китаю без остатка, и именно он принимал основные политические решения в те
