другое, и всё чаще я стал находить время для чтения классической литературы. Под влиянием искусства и весны, царившими в ту пору в моей душе, я сделал предложение своей партнёрше, девушке, с которой я провёл больше времени чем с любой другой. В тот же вечер она оставила меня (и даже переехала в другой отель), – "ты всё испортил!" – бросили её губы на прощание, – "у нас всё так хорошо получалось, но ты же знаешь – за двумя зайцами…" У нас, действительно, последнее время хорошо получалось, мы достигли такого уровня гармонии, что газеты писали о наших выступлениях что-то вроде: "глядя на выступление этой пары, вам начинает казаться, что не музыка руководит их движениями, а что само действо их танца грациозными мановениями дирижирует звуками".
– "Проклятая профессия", – бросил я мысленно в след исчезнувшей из моей жизни партнёрши, – "дурацкий спорт".
Неужели люди выдумывают все эти истории, которые я видел на сцене, о которых читал в книгах? Неужели всё это – чепуха, фантазия, несбыточный идеал?
II
Постепенно я забросил соревнования. Меня, вероятно, смогла бы удержать возможность выступить на олимпиаде, но очередной запрос на включение танцевальной программы в программу соревнований был отклонён, и надежды тысяч людей по всему миру вновь потерпели крушение. В силу контрактов ещё некоторые время приходилось выступать, и выступать хорошо, но изменения в моём сознании были необратимы, – я начинал всё больше и больше ценить не дикую призрачную гонку за несуществующими вершинами, а размеренную полную чудесных проявлений жизнь. Порой меня приглашали для постановки тех или иных балов, несколько раз я удачно ставил балет, но основной моей деятельностью стало обычное преподавание танцев.
Я приезжал в одну или другую европейскую столицу и арендовал студию неподалёку от центра. Такие студии обычно используют художники или скульпторы, в них довольно просторно, много верхнего света, – яркого, но мягкого, такой свет не портит краски будущих картин, не искажает цвет. Все мои студии были двух этажей, первый из которых отводился под занятия танцами. Вымерялся пол и заказывалось качественное паркетное покрытие, пара зеркал и ширма, если в них была необходимость. На втором этаже располагалась моё пристанище: широкая кровать или высокий матрац, кофейник и прочие столовые принадлежности, уборная. Довольно часто мне везло и со второго этажа можно было попасть на крышу. Для каждой своей студии я заказывал небольшую вывеску на местном языке, на которой значилось "школа танцев". Обычно, местные журналисты, зорко следившие за жизнью округи, обнаруживали её и печатали мне бесплатную рекламу, в которой указывалось несколько моих регалий, короткая или объёмная история (смотря по фантазии служителя пера), а также адрес студии. Этого было достаточно для того, чтобы обеспечить меня потоком клиентов.
Поначалу было здорово проводить индивидуальные и групповые занятия для людей практически всех возрастов; иногда мы с моими учениками выбирались на соревнования, и я часто разделял их победы. Однако со временем было решено отказаться от ведения групповых занятий. (Чувство ответственности за успех каждого вынуждало то и дело заниматься выравниванием учеников, а это было занятием непродуктивным.) Таким образом вскоре я стал заниматься либо с парой учеников, либо один на один. Может показаться странным то, но больше мне нравилось заниматься с любителями, в них я находил отдохновение. Они были не так суровы к себе, как профессионалы, в них не было спортивной жестокости, которая необходима для высоких побед, но зато они обладали более лёгким отношением к жизни, которого мне так не доставало.
Поочерёдно мои школы танцев открывались в Берлине, Риме, Лондоне и в других городах, но всё чаще я возвращался в Париж. Студии в пятом округе этого города казались самыми удобными, да и сама столица Франции была как-то по-особенному приятна. Несмотря на различие культур и языков, так или иначе, ученики моих школ по большому счёту ничем не отличались друг от друга. Те же спортсмены, те же любители, из числа которых в каждом городе отчего-то со временем выделялся особый разряд – девушки, приходящие ко мне не только ради уроков. Я был крайне молод, как и большинство моих учениц, а значит наши сердца жадно дышали вездесущими парами весны. Каждый раз открывая новую студию, я был твёрдо настроен развивать танцевальный талант в каждом ученике, однако по прошествии нескольких месяцев, любая школа начинала превращаться в бардак, бороться с которым не представлялось никакой возможности. Это было похоже на какое-то суровое проклятье: ко мне приходила очередная ученица, и я усердно занимался с ней, но проходило какое-то время (один-два-три урока), как музыка и сам танец (зачастую медленный вальс) разжигала в нас неумолимое желание, после чего двери студии запирались ловкими девичьими пальчиками. Мало-помалу обо мне начинала ходить дурная слава по всему городу – как я позже стал догадывался – и в мои двери всё чаще стучались ученицы, мало интересующиеся танцами. Более того, вместе с ними ко мне пришло и умение отличать одних от других, хотя зачастую приходилось не только распознавать невербальные жесты, отгадывать скрытые в интонации нотки, анализировать ответы, но и попросту выслушивать доносящиеся с порога многозначительные обращения вроде: "мне вас рекомендовали, как отличного учителя вальса". Поначалу меня веселили такие фразы, они звучали сродни паролям каких-нибудь разведчиков, шпионов или партизан, но спустя время это стало раздражать. Некоторым новым ученицам, ученицам в кавычках, я отказывал в уроках, ссылаясь на переполненный график, некоторых намеренно и охотно записывал на занятия. Такие связи были как короткими, так и длящимися какое-то время, некоторые ученицы становились моими друзьями, и мы приятно разделяли досуг: ходили на выставки, гуляли по бесконечным улицам большого города, бывали завсегдатаями злачных мест, а то и попросту подолгу общались на крыше моей студии в обнимку с дешёвым вином или портвейном. – "Вот она – жизнь!", – думал я, беззаботно считая звёзды то на небе, то в глазах очередной спутницы.
Через полгода-год почти в любом городе, где бы я ни жил, становилось несколько жутко и довольно противно. На улицах то и дело попадались незнакомки, поглядывающие на меня лукавым взглядом; иногда одна из них окликала меня в попытке похвастать перед подругой: "здравствуйте, вы как-то учили меня танцевать…", – задорно начинало давно забытое лицо, делалась намеренная пауза, и неизменно добавлялось: "вальс! помните?", – я натянуто улыбался и то молча кивал, то ухмылялся, отвечая: "как же!? Помню!". Однако, в минуты очередного побега от назойливой собеседницы в моей голове неизменно скрипели две мысли: "проклятый вальс!" и "пора уезжать". Вскоре я, действительно, переезжал в очередной город, но история неизменно
