побеспокойтесь о квалификации ваших агентов.
— Что правда, то правда, — полковник извлек роскошную бриаровую[2] трубку и принялся набивать ее табаком. — К сожалению, у меня нет большого выбора.
— Ей-Богу, полковник, вы меня огорчаете, — промолвил Петерсен. — Вламываетесь в мой номер, выставляете пост, чтобы скрыть вторжение, роетесь в моих вещах.
— Я роюсь в ваших вещах?
— Нет, вы их бережно изучаете. Не знаю, какого рода улики вы надеетесь обнаружить.
— Никаких. Вы не тот человек, который оставляет улики.
— Зачем же тогда следить за мной? Где же то взаимное доверие, которое обычно существует между союзниками?
— Между союзниками? — Лунц чиркнул спичкой. — Признаться, я как-то не думал на эту тему.
— В таком случае, вот доказательство того, что оно существует, — Петерсен протянул бумажник и пистолет, отобранные им у юного лейтенанта. — Не сомневаюсь, вы знаете этого парня. Он слишком настойчиво размахивал перед моим носом «вальтером».
— А, неукротимый Ганс Винтерман! — Лунц оторвал взгляд от документов. — Судя по тому, что мне известно о вас, юный Ганс не отдыхает сейчас на дне Тибра.
— Я не обращаюсь подобным образом с союзниками. Лейтенант заперт в ювелирной лавке.
— Понятно, — полковник произнес это так, словно не имел ничего против действий Петерсена. — Заперт… Но наверняка Ганс может…
— Не может. Он связан. Вы не столько огорчаете меня, полковник, сколько обижаете, награждая таким агентом. Почему бы вам было не дать ему флаг или барабан, или что-нибудь в этом роде, что быстрее привлекло бы мое внимание?
Лунц вздохнул.
— Юный Винтерман был хорошим танкистом. Конспирация — не его ремесло. Я не собирался обижать вас, майор. Слежка — всецело идея Ганса. Нет, естественно, я знал, чем он занят, но не пытался остановить. Ничего, разбитая голова — невысокая плата за приобретенный жизненный опыт.
— Я и пальцем не тронул мальчишку, — заметил Петерсен. — Повторяю, я отнесся к нему как союзник к союзнику.
— Зря. Этот случай мог послужить ему хорошим уроком, — полковник умолк — в дверь постучали, и в номер вошел консьерж, принесший стаканы и французский коньяк.
Петерсен разлил коньяк и, подняв свой стакан, провозгласил:
— За операцию «Вайс»!
— Прозит. — Лунц оценивающе почмокал губами. — Превосходно! Почему-то принято считать, что все офицеры гестапо — варвары. Операция «Вайс». Значит, вы в курсе? Хотя не должны были знать о ней. — Тем не менее полковник не казался расстроенным,
— Я знаю много такого, о чем не должен был знать.
— Вы меня удивляете, — равнодушно сказал Лунц и вновь отхлебнул из стакана. — Чудесный напиток, просто божественный! Да, четники[3] склонны разбрасываться. В результате мы с вами не можем скоординировать свои действия.
— Вы мне не доверяете?
— Не говорите таким обиженным тоном. Разумеется, доверяем. Ваши документы красноречиво говорят сами за себя. Единственное, что нам, особенно мне, трудно понять, почему человек с таким послужным списком, как ваш, связался с этим предателем, королем Петром?
— Я вижу, полковник, что за тринадцать минут вы успели основательно поворошить мой письменный стол. Король Петр — предатель? Скорее, можно назвать предателем принца-регента Павла, которого ваш фюрер вынудил подписать Тройственный пакт с Германией и Японией. Однако и он не предатель. Просто слабый, нерешительный, быть может, трусливый человек. И поступил так потому, что желал избавить Югославию от ужасов войны. Он искренне полагал, что действует во благо страны. «Bolje grob nego rob». Вам знакомо это выражение, полковник?
Лунц помотал головой.
— Я не знаю вашего языка, майор.
— «Лучше умереть, чем жить в рабстве». Это кричали югославы, когда узнали, что принц-регент примкнул к Тройственному пакту. То же самое кричали они, когда режим Павла был свергнут, а договор денонсирован. А потом фюрер по своей привычке уничтожил Белград и сокрушил нашу армию. Я как верноподданный монархист находился и нахожусь в рядах югославской королевской армии.
— Жаль, что в нашем распоряжении всего лишь одна бутылка, — плотоядно облизнувшись, пробормотал полковник. — Однако вас не слишком взволновали воспоминания.
— Время лечит.
— И вы не ощущаете себя несчастным от того, что приходится воевать против собственного народа?
— А вы находите, что лучше объединиться с ним и воевать против вас? На войне завязываются странные знакомства, полковник. Возьмите себя и японцев, к примеру.
— Верно. Но все же немцы не убивают немцев.
— Зато, Бог знает, сколько раз вы делали это в прошлом. Так или иначе, морализовать бессмысленно. Повторюсь, я — верноподданный монархист. И когда эта проклятая война закончится, хочу увидеть монархию в Югославии восстановленной. Это именно то, для чего я живу. У каждого человека свое предназначение. Полагаю, я ответил на ваш вопрос, полковник?
— А можно узнать, что же сделало вас столь ревностным монархистом? — спросил Лунц.
— Мое имя, — усмехнувшись, отозвался Петерсен, — и моя кровь. В Иллирийских Альпах есть деревушка, где каждая вторая фамилия начинается с приставки «Мак». Там осели потомки шотландцев, воевавших в тех краях в одной из бесконечных средневековых войн. Мой пра-пра-пра-прадед, а может быть еще десяток раз «пра», был «солдатом удачи», что, кстати, звучит чуть более романтично, чем «наемник», как говорят в наши дни. Он пришел в те места вместе с сотнями других, и, как многие из них, забыл вернуться домой.
— Интересно, где был его дом? Наверное, в Скандинавии или Англии, да?
— Меня не слишком увлекает генеалогия, полковник. Спросите любого югослава, кто были его предки хотя бы в пятом колене, и, уверяю вас, он вам не ответит.
Лунц согласно кивнул.
— Да, вы, славяне, небрежно обращаетесь со своей историей… А затем, конечно же, только для того, чтобы запутать дело, вы закончили Сандхерст[4]?
— Естественно, — ответил Петерсен. — Мой отец был военным атташе в Лондоне. Служи он в Берлине — я бы закончил академию в Мюрвике или в Киле.
— Не обижайтесь за альма матер. Я тоже имею к Сандхерсту некоторое отношение.
— Что вы подразумеваете под «некоторым отношением»?
— Нет-нет, никакого шпионажа, контршпионажа, шифровок, дешифровок. Я там просто бывал. А вы, как я понимаю, специалист именно по этим вопросам?
— В некоторых областях знаний я — самоучка.
— Ах вот как, — несколько секунд Лунц молчал, наслаждаясь коньяком. Затем спросил:
— А что впоследствии случилось с вашим отцом?
— Не знаю. Вам должно быть известно больше, чем мне. Он просто исчез. Весной сорок первого, как десятки тысяч других югославов.
— Он также был монархистом? Четником?
— Да.
— Вы сказали, он занимал весьма важный пост. Но важные персоны так просто не исчезают. Скорее всего, вашего отца, майор, убили партизаны.
— Вероятно. Все возможно… — Петерсен неожиданно усмехнулся. — Наверное, вы решили, полковник, что я собираюсь объявить красным вендетту? Сперва попробуйте сделать это сами. Не та страна,
