Читаем без скачивания Ловелас. Том 4 - Илья Взоров

кашель, мужское хмыканье, означающее «ну посмотрим, как тебя тут размотают». Прескотт даже не моргнула. Лицо у неё было как у статуи в зале суда — Фемида, только без повязки и без меча, зато с папкой документов. Она достала из портфеля плотный лист и положила его передо мной на стол.

— Прежде чем мы начнём, я обязана ознакомить вас с документом, на основании которого вы задержаны.

Я опустил глаза на лист. Бумага плотная, гербовая, шапка официальная: The State of Texas, County of Dallas, District Court of the Criminal District Court No. 2. Дальше шёл текст в той тяжеловесной канцелярской манере, в какой американская юстиция формулирует претензии к своим гражданам с серединных годов эдак девятнадцатого века. Из текста явствовало, что я, Кристофер Миллер, проживающий по такому-то адресу в Лос-Анджелесе, штат Калифорния, обвиняюсь по статьям Уголовного кодекса штата Техас, регулирующим распространение непристойной литературы и материалов на территории штата, а также сопутствующего сговора. Конкретно — в том, что посредством пересечения границы штата организовал систематическое распространение порнографического журнала «Ловелас», содержащего материалы, признанные непристойными по законодательству Техаса. Пострадавшие — жители округов Даллас, Тэррант и Хэррис. Ордер был подписан судьёй Уильямом Дж. Кокраном, скреплён печатью суда, дата — трехдневной давности. Внизу — заверенная отметка Superior Court Лос-Анджелеса о признании ордера к исполнению на территории штата Калифорния.

Прочитав, я почувствовал, как где-то в районе диафрагмы образовалась знакомая холодная пустота. Но все-таки сумел сохранить на лице игривую улыбку.

Прескотт убрала ордер обратно в папку.

— Мистер Миллер, поскольку ордер выдан судебным органом штата Техас, ваше задержание оформлено в порядке, предусмотренном Единообразным актом об уголовной экстрадиции в редакции, принятой штатом Калифорния.

— Звучит страшновато

— Это означает следующее. — «черные глаза» говорила ровно, размеренно, словно зачитывала с листа, хотя в руках у неё ничего не было. — Власти штата Техас в лице окружного прокурора графства Даллас в ближайшие дни направят официальный запрос губернатору своего штата о выдаче вас как лица, скрывающегося от правосудия. Тот в свою очередь, направит формальное требование губернатору штата Калифорния. После рассмотрения требования губернатор Калифорнии подпишет ордер о выдаче — так называемый governor’s warrant. На основании этого ордера вы будете переданы под охрану представителей штата Техас, которые этапируют вас по месту предъявления обвинения. До этого момента вы будете содержаться в окружной тюрьме графства Лос-Анджелес.

— Это сколько по времени? — я тяжело вздохнул

— По нашей практике — от двух до восьми недель, — ответила Прескотт. — В зависимости от загрузки канцелярий обоих губернаторов. Как вы понимаете, впереди Рождество, Новый год, все в отпусках. У вас есть право в этот период подать habeas corpus и оспорить экстрадицию через суд штата Калифорния. Вы можете также — здесь и сейчас — отказаться от процедуры экстрадиции, в этом случае вы будете переданы техасским властям в течение двух-трёх рабочих дней, без рассмотрения вашего дела губернатором Калифорнии. Такой отказ оформляется письменно, в моём присутствии, с подписью.

Она слегка наклонила голову, давая мне понять, что наступил момент, в который я должен ответить. Я смотрел на неё — на эту изумительно красивую, абсолютно холодную молодую женщину в графитовом костюме, прокладывающую себе дорогу в мужском прокурорском мире с и понимал ровно одно. Что бы я ей сейчас ни ответил, я скажу глупость.

— Мисс Прескотт, — я постарался придать голосу максимум возможной твёрдости, — я отказываюсь отвечать на любые вопросы и подписывать любые документы до прибытия моего адвоката. Я хочу воспользоваться правом на телефонный звонок.

Она кивнула. Без удивления, без раздражения, без какой бы то ни было эмоции. Будто я выбрал в меню кофе вместо чая.

— Это ваше право. Сержант Догерти проводит вас к телефону. Не прощаюсь.

Догерти поднялся, открыл дверь, сделал жест ладонью — «вперёд». Я встал, и в этот момент Прескотт впервые посмотрела мне в глаза, прямо, без отвода, и на одну секунду в этом темном омуте мелькнуло что-то — не сочувствие, нет, скорее лёгкая тень профессионального любопытства. Как у энтомолога, разглядывающего новый вид жука. Жук был я.

Телефон стоял на тумбочке в коридоре, чёрный, эбонитовый, с тяжёлой трубкой и диском, который вращался с астматическим хрипом. Я набрал номер редакции. Длинные гудки — три, четыре. Ну же… Уже девять, рабочий день начался. На пятом сняли. Голос Долли.

— Алло!

— Кит!! Это ты?

— Это я, Долли. Всё в порядке. Аарон?

— Уже выехал! — она почти плакала. — Уже двадцать минут как! Он будет у тебя через… через десять минут, наверное!

— Долли, — сказал я в трубку как можно ровнее, — Китти в курсе?

— Я звонила, ее нет дома, думаю едет в офис.

— Долли, если позвонят журналисты — никаких комментариев, ничего, ни одного слова. «Без комментариев», и всё. Поняла?

— Да

— Молодец. Пусть Китти, как появится, проведет общее собрание, всех успокоит. У меня отличный адвокат, все закончится хорошо.

Догерти скептически на меня посмотрел, хмыкнул.

— Скажи Синклеру, чтобы начинали делать третий номер. Чтобы никто не расслаблялся.

— Поняла!

Я положил трубку и почувствовал, как ладонь оставила на эбоните влажный отпечаток. А пальчики то дрожат… Догерти отвёл меня обратно в допросную и оставил там одного, заперев дверь снаружи. Прескотт ушла, видимо, дать мне возможность дождаться адвоката в относительной тишине. Я сидел и считал плитки на потолке. Их было сорок восемь. Потом посчитал трещины. Их было больше.

Аарон прибыл через двадцать шесть минут — я засекал по своим внутренним часам, потому что наручные сержант Догерти отобрал. Я услышал его раньше, чем увидел — в коридоре раздался знакомый рокочущий баритон, в котором смешались бруклинский акцент, гарвардская юридическая школа и тридцать лет практики в LA. Аарон с кем-то спорил, требовал, ссылался на конкретные параграфы Калифорнийского кодекса. Дверь распахнулась, и он вошёл — плащ нараспашку, шляпа в руке, в свободной — портфель, в портфеле, я был уверен, лежали уже подготовленные бумаги.

— Кит. — Он подошёл ко мне, крепко пожал руку — Теперь с копами говорю только я.

Оставалось только пожать плечами, кивнуть.

— На крыльце журналисты, — сказал он чуть тише, склонившись ко мне через стол. — Двое от Херста, один от «Таймс», один от «Экземинер». Дежурят. С камерами.

В этот момент в допросную вернулась Прескотт. Услышав последнюю фразу, она остановилась на пороге, и впервые за весь вечер на её безупречном