А я ему отвечала, чтоб уходил,
что муж мой ему неровня, но с автоматом
спорится ровно так же, как с бюрократом
в мирное время, где тихо поёт винил,
и тянется над фарфором седой дымок,
ложки стучат о донья пустых тарелок,
и нет никакого дела до перестрелок,
в которых один – смертельный всегда итог.
Юный июнь испуганно трёт глаза,
со страхом глядит на мир из-под русой чёлки,
где кофе разлит, а фарфоровые осколки
похожи на зубы, – и путь перекрыт назад.
Что с нами будет, привыкшими жить в тепле,
делать уроки с сыном и ездить к морю?
Знаешь, я в детстве пела в церковном хоре,
сейчас же мой голос подобен гнилой культе.
Знаешь, ведь мне так мало по существу
надо от жизни, буковки да картинки,
утром проснуться, в кофе добавить сливки
в мире, где Бог навсегда запретил войну.
2014 год, Донецк
Что тебе завещать?
Рассуждая о книгах, которых мы не читали,
от вокзала под волчьей луной в опостылевший тыл,
приходить и случаться житейскими мелочами,
выбиваясь, как пряди волос, в боях нескончаемых
почему-то всегда на краю молчаливых могил.
Что тебе завещать из всего, что утратило ценность
для меня, перешедшего позднюю вечную грань?
Эти вещи умеют испытывать ревность, —
не ко мне, моё тело истлело, всегдашняя верность,
как основа для тела, – всё тот же самообман.
Что тебе завещать? Хочешь эту квартирку в убогом
доме в стиле «советский ампир», занавески и пыль.
Мы всегда говорили изящно и слишком о многом,
что теперь эта речь не способна стать некрологом —
лаконичным и светским, её деревянный костыль,
словно в горле распорка. Косточкой жареной рыбы
в напряжённую гланду вонзается, будто в желе.
Кто придумал подсчитывать время и прибыль?
Человек, не успев появиться, считай, уже выбыл
из количества солнц, что звенят в кошельке.
Вот усталое воинство – цифры наследства.
Что тебе завещать, чтобы память в условиях сна
возвращалась к началу посредством этого средства?
Научи меня – этим стихам соответствовать,
чтобы я даже мёртвым их помнил, как помнит десна,
что когда-то в ней зуб отзывался кромешною болью
на холодную воду, – звериный скулёж.
Что тебе завещать, чтобы я стал не просто мозолью,
неудобством, а тем, кто распорет продольно
чёрно-бурую землю рельефом подошв?
Что тебе завещать, чтобы ты не смогла отвертеться
и ходила кругами вокруг, как речная вода?
И солёная кровь в гулких камерах нашего сердца
билась, словно о камни, в броню самоедства,
как в последнюю дверь, под которой ночует вдова.
2014 год, Донецк
«Приходит старомодный человек…»
Приходит старомодный человек:
«Сезон смертей открыт, дышите глубже».
Его язык – особый диалект,
его рука – стерильное оружие.
Он пахнет детством – влажно и светло,
лавандой и таблетками от кашля.
Он смотрит через сильное стекло
и вписывает почерком неряшливым
диагнозы – по-взрослому честны,
смертельно остры, мне не излечиться.
Я – словно малая модель моей страны,
я – словно воспалённая столица
с её отёчностью, на глиняных ногах.
Сустав к суставу, как состав к составу.
Разъято всё, мы в разных поездах,
примерно, как когда-то в Югославии.
Оставьте нас, мой доктор слишком слаб,
неизлечимость – горизонт игольчат.
Разобранный брусчатый тротуар —
предвестник, похоронный колокольчик.
По ком звонит? По тем, кто будет жить,
по тем, кто мёртв, по тем, кто накануне
не разглядел уродливую сыпь —
предтечу украинского безумия.
2013 год, Донецк
«Вой на луну, как волк степной…»
Вой на луну, как волк степной,
будет ли толк – неизвестно, но степь чумой
ходит под Богом. Мы помним слова молитв,
но этот обрит, и этот почти обрит.
Милый, давай навзрыд.
Дома тепло, но голодно, ладно уж,
выживем как-нибудь, не растерявши душ,
выживем их из наших степных судéб.
Тьма начинается там, где сжигают свет.
Взгляд закрывай, но в лицах ищи просвет.
Мы от всего вдали истончаем мрак,
мы обрусели кровью, да будет так.
Боль источает край наш, и ширины
хватит на всех, простыночки на бинты
режь, пока есть что резать и есть ножи.
Каждый подлец считает себя святым,
каждая площадь нынче – прогорклый дым,
главное – помнить, что где-то нам быть вдвоём.
Или не быть… В молчании гробовом
я наблюдаю с суши за кораблём.
Это корабль-призрак, не знавший дна,
боль обладает признаком – пить до дна
самую душу тех, кто стоит у врат.
Нас разделяют грубо: «Вот враг, вот брат…»
Выводок идентичных слепых котят.
2013 год, Донецк
«В нашем рабстве – общей площади родового дома…»
В нашем рабстве – общей площади родового дома —
от сумы до богатства, от безбожия до иконы
проступает свобода, да такая, что впору биться.
На ножах. На мечах. На стихах. На спицах.
До последнего ногтя, вросшего прямо в мясо,
нужно биться до последнего боеприпаса,
до последнего слова, что роздано будет нищим.
Не на площади, а в стенах своего жилища,
не навыпуск, только внутри, под своей одеждой
биться жадно с самим собою в пространстве между
переломанных рёбер. Отвоюй себе это место,
как конечную точку политического протеста.
2013 год, Донецк
«Наше солнце ушло на запад…»
Наше солнце ушло на запад,
отогреемся у костра.
Мои руки впитают запах —
запах сосен и запах мха.
