становимся даже не сёстрами – близнецами.
А назавтра сводки, от которых мне сводит душу,
а назавтра снова учиться ходить по краю.
Мы идём по улице – два морячка по суше,
мы с тобою ещё ни разу не умирали.
2015 год, Донецк
«Испей до дна Донецк, как яд и как лекарство…»
Испей до дна Донецк, как яд и как лекарство,
как некий бастион, как город, как тюрьму.
Испей его последнее бунтарство,
подставь плечо клейму.
Я вижу, что сентябрь расправился с зелёным,
как птица на крыло становится. И льнёт
к ногам бродячий пёс. И на губах оскома[1],
как прерванный полёт.
Трамваи голосят, асфальт вспороли рельсы,
у балерины – голод и мигрень,
и где-то на краю издёрганного детства —
коричневый ремень.
Мне засветло вставать, тащиться через пустошь,
угрюм пустырь и не сплести венок.
И где-то в глубине горячий красный сгусток
подвешен на шнурок.
И вспомнят старики с их стариковским зреньем
о том, что был четверг – червивое словцо.
И отливал рассвет стыдливостью сиреневой,
и пахло огурцом.
Безмозглая качель и клумбы тёти Веры, —
здесь всё сложилось так, как некогда во снах.
Где тремпели[2] пусты, разверсты шифоньеры
и пыль на зеркалах.
2015 год, Донецк
«На небе ночь погонная ясная…»
На небе ночь погонная ясная
отражается в реке звёздами.
И одна из этих звёзд красная,
остальные пахнут соком берёзовым.
Звёзды тихо колышет реченька,
травы ластятся по-звериному,
ни души вокруг, ни человечка,
лишь деревья руками длинными
на ветру шелестят – акации.
Эта вольница – степь военная.
Из карманной радиостанции
разговаривает Вселенная —
утончённая, гумилёвская,
широченною кистью писана.
Эта вольница – степь монгольская,
так шелка расшивают бисером,
как ты буквы в слова, что бусинки,
как ты словом, как будто выстрелом.
И слова твои слишком русские,
и слова твои слишком чистые.
Ручеёк так руками черпают —
прозорливость воды нехоженой —
как с тобой мы врастаем нервами
в эти чистые подорожники.
И врачуют они нас ласково
под распахнутым небом звёздным.
И одна из этих звёзд красная,
остальные пахнут соком берёзовым.
2015 год, Докучаевск
«Моя родина начинается с выстрела…»
Моя родина начинается с выстрела,
с неоконченного пейзажа,
с шелестящего в сумке блистера —
мне от боли, мне очень важно.
Вот автобус – сквозное месиво,
занавески, как крылья птицы.
Стал небесным, а был лишь рейсовым, —
ни доехать, ни возвратиться.
Всё кружиться над Волновахою, —
ни вернуться, ни отогреться.
И не чувствовать под рубахою,
как сжимается в страхе сердце.
И не думать, и не надеяться,
помолись за меня под вечер.
Жизнь – трагедия, смерть – безделица,
помолись за моё Отечество.
2015 год, Донецк
«Слух немногим похож на правду…»
Слух немногим похож на правду,
однобок его жалкий хлеб.
В этом городе ждали манну,
а пошёл просто первый снег.
И от снега теперь всё хрупко —
кружевной через реку мост.
В этом мире я – просто губка,
а не якобы виртуоз —
собиратель пейзажных музык,
света в окнах, что на проспект.
Город выстоит, город Юзов,
город этот – теперь ковчег.
Будет с голубем снежно-белым
посылать нам Господь с небес
просто снег, что не станет хлебом,
и надежду для этих мест.
Мне без этой надежды слишком
горько, муторно и черно.
Я всё думаю о мальчишках,
тех, что в хоре на ноте «до»
ошибаются бесталанно, —
часть зардеется от стыда.
Не хочу, чтобы по карманам
их прожорливая земля
рассовала. Давай о вечном:
снег растает в конце пути.
Снег, как звёзды и этот Млечный
путь, которым ещё идти.
2015 год, Донецк
Колыбельная для Мэри
Лежишь, таращишь глаз на потолок,
бинтуешь руки – так бинтуют сердце.
Ты – девочка с окраины Донецка,
конёк из русской сказки – горбунок.
И все твои стальные позвонки —
их непохожесть на другие спины.
Твой профиль хрупкий – недолошадиный,
и все вокруг Иваны-дураки.
Он женится на ложной и прямой,
на царской дочери в отравленных одеждах.
Твоя любовь честна и неизбежна,
а жизнь твоя, как в омут с головой,
где сновидения на смятой простыне,
где духи дома, призраки и тени,
где ты лежишь, прижав к груди колени,
с девичеством своим наедине.
И запылённый горизонт вдали,
и боль, как ток, и тело, как химера,
и голос мой: «Спи, ласковая Мэри,
и никого, будь ласка, не люби…»
2015 год, Донецк
Новогоднее для Маши
Это просто нервишки, Маша, купи серёжки,
выпей капель коньячных и расплети косу.
Я люблю заглядывать в твои пудровые ладошки,
словно в паспорт на макеевском блокпосту.
Я люблю разговаривать долго с тобой о платьях,
о каких-то платьях из будущих наших лет.
И глядеть, как на кухонном циферблате
безымянное время теряет авторитет.
Как стремительно год, сворачиваясь в воронку,
преподносит нам что-то большее, чем январь.
Ты пригреешь на острой груди котёнка,
как когда-то не выпускала из рук букварь.
Будет жёлтый свет от настольной лампы,
лакированный стол и звёзды на потолке.
Поиграй словами, но не превращай их в штампы,
предоставь свободу хотя бы одной строке.
Мишура, стеклярус и прочие артефакты —
ёлка пахнет сандалом и волшебством,
мир снаружи захлёбывается в терактах,
и совсем не святой Николай оказался твоим
