как будто он увидел настоящего тигра, а не полосатую рыбку.
— Но самое главное, в пруду обитали щуки, — сказал я. — Иногда рыбаки вытаскивали их из воды, но всё больше маленьких, чуть длиннее и толще карандаша. Реже на крючок попадались щуки длиной с руку. Эти сильные и опасные твари пожирали всё, что попадётся им на глаза. А ещё, если верить рассказам, в самой глубине пруда жили настоящие исполины, вот такие вот… — Я для понятности расставил в стороны руки. — Они были такие толстые и жирные, что посередине их не всякий мог обхватить двумя руками. Но эти громадины за свою долгую жизнь набрались столько хитрости и ума, что на крючок никогда не попадались.
Кенни попытался обнять воображаемую щуку.
— Они жутко здоровенные, но это в них не главное, — продолжал я. — Эти щуки и на вид отличаются от обычных, и челюсти у них работают, как будто вообще никогда не останавливаясь… Ну, знаешь, как бы всё остальное тело такой рыбины существует только для того, чтобы вовремя доставить её пасть куда надо. Они похожи на динозавров, или на пришельцев, или на монстров из фильмов.
— На монстров, — повторил за мной Кенни.
Тина поглядывала на меня на бегу — казалось, она тоже слушает мой рассказ.
— Один парень рассказывал мне, — продолжил я развлекать своих слушателей, — как он кормил на пруду уток, и вместе с утками к нему поплыл лебедь, такой большой и белый. Плыл себе этот лебедь, и вдруг — раз! — его нету. Тот парень клялся, что видел, как из воды высунулась огромная пасть, схватила красавца за голову, утянула под воду, и всё — даже пёрышка не осталось.
— Даже пёрышка не осталось, — прошептал Кенни.
— Такие монстры могли вымахать в пруду только благодаря негодному мясу с фабрики. Им-то они и отъедались — завонявшим фаршем, тухлой колбасой и беконом. Изредка такая громадная рыбина всё-таки попадалась на крючок, но ни один рыбак не смог её вытащить: у кого леска рвалась, у кого удочка ломалась, как зубочистка.
Кенни крякнул, изобразив, как ломается удочка.
— Короче, был пруд и в нём щуки, — сказал я. — А ещё были мальчишки, которые обожают всё делать на спор. Один из них поспорил, что переплывёт Беконный пруд. Даже если бы не щуки, делать это было глупо. На пруду есть места, где до дна при всём желании не донырнуть. А утонуть — запросто.
— Ни за что не полезу в него плавать, — сказал Кенни.
Я ненадолго отвлёкся от рассказа, чтобы его похвалить:
— Молодец, Кенни. Правильно.
Плавать Кенни умел, но плавал он суетливо, по-собачьи, высоко задрав голову.
— Глубина — это ещё не самое опасное, — продолжил я. — В других местах можно с концами запутаться в водорослях. А ещё в пруд выкидывали всякую дрянь: дохлых собак и кошек, тележки из супермаркетов и детские коляски. Где-то на дне валялась пара автомобилей, которые мальчишки-угонщики подожгли и столкнули в воду.
Кенни замахал руками и, приговаривая «пшшииишш, пшшииишш…», принялся изображать клубы дыма над пылающей машиной.
— За остов горелой машины или за тележку можно зацепиться так, что уже не отцепишься. Будешь долго барахтаться и утонешь, когда истратишь все силы. А потом угри слопают твои глаза и выедят твой мозг, а щуки обкусают с тебя всё мясо, и в конце концов останутся только голые кости, зубы и волосы.
Это место рассказа было у Кенни самым любимым — слушая его, он не производил никакого шума и не делал лишних движений.
Хотя нет. Это место было просто любимым. До самого любимого я ещё не дошёл.
— То есть ты понял, что спор был глупым, — сказал я. — Но мальчишки вообще глупые. А среди них был один совсем дурной, его звали Винни Так. Этот Винни Так был гроза нашего городка. Он крал из магазинов, бил стёкла, доставал девчонок и хватал их за всякое, за что они не хотели, чтобы он их хватал. У него были вечные проблемы с полицией, но всё ему сходило с рук, потому что у его папаши было полно денег и он каждый раз отмазывал Винни, как это умеют делать богатые.
Винни хвастался, что ему переплыть Беконный пруд — как два пальца об асфальт. И обещал сделать это голышом, вообще без ничего. А больные на голову приятели только сильнее Винни подначивали. Ну вот он и раздевается до трусов, а после и их снимает, а друганы знай подбадривают, типа «давай, давай!». Дело происходило весной, в марте или апреле, да к тому же ещё рано утром, так что было довольно холодно, и от этого его штуковина напоминала посиневший жёлудь.
Винни Так бросился в пруд. На мелкоте он бежал, когда вода стала по пояс, перешёл на шаг, а потом поплыл. Надо сказать, плавал Винни здорово, этого у него не отнять. Он быстро и чётко грёб руками и даже, как положено, опускал лицо в воду, хотя и был без очков.
Но, как я уже сказал, вода была холодная. От холода у него начали неметь руки-ноги. А потом его накрыл страх — и Винни растерялся. Грёб он уже не так уверенно и приятелей почти не слышал. Ему в уши заливалась противная грязная вода.
И тут он почувствовал, как вдоль его ноги скользнуло нечто длинное. Оно его даже не коснулось — просто обдало ногу струйкой потревоженной воды. Но и этого хватило, чтобы Винни перестал грести и осмотрелся.
Вроде ничего такого.
Он снова поплыл, изо всех сил работая руками. Но грёб он теперь яростно и суетливо. Во второй раз то самое нечто его точно коснулось. Никаких сомнений — он почувствовал прикосновение, хотя тело у него и онемело от холода. Это как у зубного: тебе уже поставили пломбу, и болеть уже ничего не должно, а всё равно больно.
Оно, это прикосновение, было одновременно гладким и шершавым. Гладким — потому что все рыбы покрыты слизью, а шершавым — из-за чешуи. Что-то длинное скользнуло ему под живот, а потом протащилось между ног, как ремень, когда его вытаскивают из петелек на брюках.
Но Винни останавливаться не стал, а рванул вперёд, ещё яростнее работая руками. Но на этот раз он опустил лицо в едкую, маслянистую воду и заставил себя открыть глаза. И увидел их. Не одного монстра, а десятки. Щуки самых разных размеров преследовали его, лениво кружа на небольшой глубине. Винни закричал, поперхнулся, закашлялся и опять закричал. Его приятели — они ещё до этого побежали вокруг пруда,
