будет считаться воровством. Боуэн мёртв, а мертвецам всё равно, кто и что у них берёт.
8
Домой я пришёл мокрым насквозь.
Незаметно проскочить к себе и переодеться не удалось — отец заметил меня из кухни. Он только что пришёл с ночной смены в больнице. После работы от него всегда как-то по-чудному пахнет. Больницей. Дезинфицирующими средствами, потом и ещё чем-то. Иногда ему приходится возить на каталке умерших пациентов, и я подозреваю, что это что-то — запах покойников.
Отец строго посмотрел на меня, но сам при этом чуть не рассмеялся.
— И как это тебя угораздило? — спросил он.
Какое-то время назад — когда он не мог найти работу и от него ушла наша мама — отец был немного не в себе. В ту пору он вообще бы не заметил, что я промок, или, наоборот, поднял бы страшный крик. Но сейчас дела шли получше. У него появилась подружка по имени Дженни. Она симпатичная и к тому же помогла ему устроиться на работу. Денег у нас от этого много не стало, но зато теперь мы с Кенни каждый день одевались в чистое и нормально обедали, а на кухне у нас всегда стояла жестяная коробка с печеньем, и ничего, что с ломаным, которое отец покупал по дешёвке на рынке в Лидсе.
— Он плавал спасать Тину от гигантских щук! — сказал Кенни прежде, чем я успел что-нибудь придумать.
Отец сначала улыбнулся и сделал большие глаза, а потом строго посмотрел на меня и спросил:
— И глубоко ты заплыл?
— Да я даже и не плавал никуда, — сказал я. — Так, зашёл по пояс.
— Пап, Ники всё врёт, — снова влез Кенни. — Он жутко смелый. Зашёл туда, где ему с головкой, и поплыл.
Кенни хотел как лучше, пытался меня похвалить. Но, честное слово, лучше бы ему было помолчать.
Отец подошёл и положил руку мне на затылок. Руки у него были большие, сильные, загрубевшие от работы. Их мощь чувствовалась сразу — даже когда он старался быть нежным.
— Посмотри на меня, Ники, — сказал он. Я послушно посмотрел в его серовато-голубые глаза. — Это очень опасно. С детьми там уже случались неприятности. Несколько человек чуть не утонули.
— Я знаю, пап.
— На дне пруда валяется много всякого, за что можно зацепиться. А ты ведь у нас не Марк Спитц, правда?
— Кто? — переспросил я.
— Был такой знаменитый пловец, когда ты ещё на свет не родился, — ответил отец. — Взял семь золотых медалей на одной Олимпиаде. Как потом этот тип из Австралии, которого ещё Торпедой называли…
— Да, пап, я — не он.
— Поэтому пообещай, — сказал отец.
— Что пообещать?
— Что больше не будешь плавать в Беконном пруду.
— А я и не плавал, — сказал я. — Я спасал Тину.
— Ничего бы с ней не сделалось, — сказал отец. — Собака, она всегда выкрутится. И не надо, пожалуйста, умничать. Пообещай, и всё.
Его рука на затылке потяжелела. Было не больно — отец никогда не делал нам с Кенни больно, — но она меня здорово придавила. Как что-то большое и важное, чему невозможно противиться.
Не подумайте плохого — ничего угрожающего в этом не было. На меня всей своей тяжестью легла любовь, а от неё мне не нужна защита.
— Пап, я не буду, — сказал я. — Не буду плавать.
— Пообещай.
— Честное слово, не буду.
— Ладно. А сейчас живо переодеваться. А то от тебя лягушачьим дерьмом несёт.
Мы с Кенни рассмеялись, а вслед за нами и отец.
— Там много воды нагрелось, хватит помыться, — сказал отец, и я послушно пошёл в ванную.
9
Пока я отмокал в горячей ванне, в голове сложился план. Сначала я решил пойти на пруд ночью или рано утром, сплавать к мертвецу и снять с него «Ролекс». Ничего приятного такой заплыв не обещал, но без лезущей на меня Тины он был мне вполне по силам.
Но отец же взял с меня слово. Я подумал об этом даже с некоторым облегчением. Я боялся того, что таилось под водой, боялся, что оно схватит меня и утянет на дно. Теперь я боялся не только гигантских щук, но и призрака Мика Боуэна.
Так что пришлось изобретать другой способ достать часы. Проще всего было бы сплавать за ними на лодке, но лодки у меня не было.
И тут меня осенило: у нас был надувной матрас. Родители купили его, когда ездили с нами в отпуск в Испанию. Я был тогда ещё совсем маленьким, но отлично помню то лето. Было всё время жарко, и на небе ни облачка. И мы были все вместе: мама, отец, Кенни и я.
Но чего уж там об этом вспоминать. Мамы с нами давно нет, но есть Дженни, и она хорошая. Даже лучше, чем просто хорошая.
Ладно, сейчас важнее всего, что надувной матрас плавает, а значит, на нём можно доплыть до мертвеца и снять с него часы.
После ванны я оделся во всё чистое (Дженни добавляла в стиральную машину средство, от которого одежда становилась мягкая и как бы пушистая) и пошёл в сарай. Он был забит всяким барахлом: коробками с нашими детскими игрушками, пачками старых журналов и мотками проводов, которые вряд ли вообще когда-нибудь что-нибудь к чему-то присоединяли.
Матрас хранился на полке в глубине сарая. Маленькими мы с Кенни часто надували его в саду и прыгали на нём, как на батуте. Кенни так и называл его: наш батут.
Последний раз мы доставали эту штуку тыщу лет назад.
На полке было полно пылищи, в ней валялись высохшие мушиные и осиные трупики и несколько предметов, которых мне не хотелось видеть: фотографии, ключи от другого дома и письма.
Вообще, думать о неприятных вещах иногда бывает полезно. Подумаешь о них и этим даже что-то вроде исправишь. Но есть вещи, думать о которых совсем нельзя.
Короче, я стащил с полки надувной матрас, чуть не задохнувшись от пыли, паутины и оживлённых фотоснимками воспоминаний.
Матрас был с одной стороны синий, а с другой — красный. Трубка, через которую его надо надувать, заросла грязью. Я протёр её пальцами, но в результате только их перепачкал. Тогда я поплевал на трубочку и вытер её о джинсы. Потом я принялся в неё дуть и дул,
