– Я-то тут причем? – хмуро уронил Ян. – Я вам что, бюро добрых услуг?
Он внимательно всматривался в белый воротничок рубашки Адисы, темноту его кожи и думал, что с удовольствием сомкнул бы пальцы на крепкой шее. Сжимал бы и сжимал до хруста. Ведь это он виноват. Во всем. Он.
– Причем? Причем?! – Адиса вскочил и заметался по комнате. – Это твой долг! Ты должен общаться с душами! Это твой Дар, то для чего тебе позволено жить дальше!
Ян резко шагнул вперед. Схватил чернокожего за воротничок. Развернул к себе. С ненавистью заглянул в глаза:
– Это ты убил ее, – процедил Ян.
Широкие брови Адисы сошлись на переносице, он непонимающе уставился в лицо Яна, крепко перехватил запястья.
– Что ты несешь?! Ты же знаешь, что все произошло так, как должно было.
Адиса не задавал лишних вопросов. Он сразу понял, что имел в виду Ян. Значит – виноват. От этих мыслей Ян усмехнулся и растерял остатки сомнений, ловко передвинул пальцы вверх по шее, сдавливая кадык. Друг закашлялся.
– Ты с ума… сош…ел? Пусти! – Адиса отступил на два шага, наступил на бутылку и потерял равновесие.
Послышался звон. Адиса завалился на спину. Ян оказался сверху. Он прижал мужчину к полу, придавливая собственным весом. Ноги Адисы то и дело били Яна по спине, пытаясь спихнуть с себя, но… Ян, как заколдованный, не мог расцепить пальцы – проснулся азарт охотника. Когда зверь уже сунул голову в петлю ловушки, жалость и любые другие эмоции пропадают, остается только предвкушение неизбежного. Последний миг, что разделяет жизнь от смерти. Последний миг, над которым властвуешь ты. От напряжения на лбу Яна выступила испарина, губы растянулись в зловещей усмешке. Адиса извивался, пытался отодрать цепкие руки со своей шеи, барахтался, словно червяк на крючке за минуту до погружения в глотку рыбины.
Ян усилил хватку. Хрип Адисы прервался глухим бульканьем. Даже после характерного хруста, когда пальцы вошли в мягкость шеи, Ян долго не мог отпустить жертву. Он всматривался в синее лицо друга, широко распахнутые черные глаза и улыбался.
– Вот и все, – прошептал Ян. – Я свободен.
– Что ты там бормочешь?
Ян тряхнул головой, отгоняя слишком реальное видение. Адиса, скрестив руки на груди, выжидающе смотрел на него.
– Ты вообще слышал, о чем я здесь десяток минут распинаюсь? – друг пожал плечами. – Я совсем не узнаю тебя, Ян! – Адиса отмахнулся на скептический взгляд и продолжил внушительней. – Хватит строить из себя мученика! Ты три месяца жизни коту под хвост пустил!
Ян скривился, громко вздохнул и закатил глаза.
«Три месяца, – эхом прозвучало у него в голове. – Прошло всего-то три месяца. А казалось – вечность».
– Давно, Ди, у тебя начались бабские истерики? – Ян прищурился. – Чего ты добиваешься?
Адиса круто развернулся на каблуках, паркет издал противный скрип.
– Поговори с ними. Узнай, что происходит.
– Сам говори, если тебе надо. Я не психоаналитик для Заблудших! Пусть проходят транзитом, – сказал он, пиная очередную пустую бутылку. – Черт! В этом доме еще осталась выпивка?
– Если бы я мог поговорить, то… – осевшим голосом ответил друг. – Но ты же сам знаешь, что я не могу!
Он знал. Адисе пришлось отказаться от Дара. По его, Яна вине. Он знал насколько неприятно другу вспоминать о своей ущербности. В клане жрецов потеря Дара была хуже смерти. Это словно стать инвалидом, «овощем» и перестать приносить пользу, как себе, так и миру. Ян знал.
Только вот… ему было плевать.
На всех, на мир, на себя. Даже если друг пришел предупредить о том, что вскоре мир полетит в тартарары, Ян не пошевельнет и пальцем ради чьего-либо спасения.
«Хватит, – подумал он, – плащ Бэтмена стал жать в плечах».
– Бывают такие моменты, когда сделав что-то, понимаешь, что вернуться обратно уже нельзя. – Адиса поправил тугой узел галстука, развернулся к окну, сунул руки в карманы брюк.
Ян недовольно передернул плечами, словно пытался стряхнуть след от сказанного.
– Многое возможно исправить. Извиниться перед другом, склеить разбитую вазу, сделать так, чтобы твою ошибку никто не вспомнил… Но ты сам знаешь, Ян, есть моменты, которые делят жизнь на до и после. Они отрезают путь назад. Резко. Раз и навсегда. – Адиса провел пальцем по белому подоконнику.
Солнечный луч скользнул по тусклому паркету, лениво прошелся среди мелких пылинок в воздухе и застыл на толстом циферблате часов. Ян проследил за лучом уставшим взглядом, опустился на корточки, склонил голову.
– Нам остается одно: жить дальше. Понимаешь? – снова оживился Адиса. – То, что произошло, было неизбежным. Хватит себя жалеть.
– Неизбежным, говоришь? – попытался улыбнуться Ян.
Уголки губ дернулись, а лицо обезобразил зверский оскал.
– Ты решил испробовать на мне свои заученные штучки? – руки Яна налились знакомой тяжестью, пальцы самопроизвольно сжались в кулаки. – Хватит меня лечить! Не выйдет!
– То, что ты неизлечим я знаю давно, – вздохнул чернокожий, – но попробовать стоило. Не правда ли?
Адиса коснулся бороды, беззвучно прожевал несколько слов и улыбнулся. Взгляд чернокожего был странным. Он смотрел на Яна, как на маленького мальчика, как на маленького, беспомощного и глупого. Будто сейчас несмышленый малыш вопреки всеобщему «нельзя» постарается сунуть пальцы в розетку.
– Твою мать, Ди! – проскрежетал Ян. – Твою мать!
Он и не заметил, как тяжелая бутылка оказалась в руках, а дальше полетела в сторону друга. Потом вторая, третья. Адиса проворно уворачивался, каждый раз бутылки, не задев цели, разбивались об стену. Водопад осколков струился за спиной чернокожего, к ногам.
Ян остановился только тогда, когда старинные часы жалобно застонали, сбитые им с каминной полки. Они надломились пополам у ног Адисы, а тело Яна заныло от приятной тяжести.
С силой выдохнув, Ян отер выступивший пот со лба и улыбнулся. Только Адисе так легко удавалось взбесить его и остаться невредимым.
– У тебя талант.
– Лечить искалеченные души? – Адиса небрежно стряхнул бисеринки стекла с костюма, одернул пиджак.
– Выводить меня из себя.
– Это не талант, а призвание, – хмыкнул Адиса, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.
Ян хотел было усомниться, очередная колкость уже готова была сорваться с языка, как взгляд наткнулся на женский шарф, часть которого небрежно торчала из-под кресла. Ян дернулся, словно только что у него перед носом щелкнули пальцами. В два шага подскочил к креслу и сгреб красную ткань в охапку. Холодная гладкость обожгла кожу. Ян поморщился, будто в руке извивалась мерзкая гадюка, недоверчиво поднес шарф к лицу, втянул воздух.
