Читаем без скачивания Ортис - десятая планета - Георгий Антипов

Вот бы тебе сюда попасть, Степа!

С другой стороны, видеть город без окон мне было как-то непривычно. Вдруг взбредет кому-нибудь в голову из ортисишек влезть в окно, а окон нету! И бумажных голубей пускать неоткуда. Да-а, посмотришь со стороны — не дома, а аквариумы. Но ортисяне живут — не жалуются.

На улицах я не заметил ни одного сердитого. Идут все — улыбаются, разговаривают-смеются, прощаются-хохочут. И хоть бы один нахмурил брови!

— Отчего всем так весело? — спросил я Кинечу.

— Ортис — самая весёлая планета во всей Вселенной, — сказал Кинечу. Ортисяне никогда не плачут, никогда не грустят. Они только улыбаются и смеются. Но почему ты вдруг перестал улыбаться?

— А зачем же без всякого повода улыбаться, — сказал я. — Это, наверное, трудно?

— Нисколько! Это дело привычки, — с улыбкой сказал Кинечу и вдруг испуганно посмотрел по сторонам. — Улыбайся! Пожалуйста, улыбайся! Тебя уже заметили смехачи.

И только он это сказал, как нас окружили ортисяне с плакатами и транспарантами: «Долой кислые физиономии!», «Смех для всех!», «Улыбайся! Ты принесёшь пользу не только себе, но и обществу!». Кинечу шепчет:

— Это из клуба «Смехачей». Улыбайся! Они не отстанут, пока не рассмеешься.

А на меня, как назло, будто столбняк нашёл. Никак не могу улыбнуться. В уме говорю себе: «Ну что тебе стоит?» — растягиваю губы, ничего не получается. А смехачи кричат:

— Это фальшивый смех!

Стало мне на них смешно смотреть, на этих весельчаков, я не вытерпел, заулыбался по-настоящему.

Да, люди на Ортисе совсем не умеют ни печалиться, ни сердиться. А плач считается пережитком прошлого. С ним здесь борются так же, как у нас с религией или алкоголем.

В прошлом на Ортисе читались такие лекции: «Плач-враг здоровья», «Плач и борьба с ним», «Смех и долголетие». Теперь на Ортисе никто не плачет. Ортисяне больше всего радуются и смеются. Можно подумать, что у них круглый год праздник. Правда, в городе каким-то чудом всё-таки сохранился один рёва. О нём известно каждому ортисянину, и вот что рассказал мне о нём Кинечу.

Зовут рёву Лёсо. Ещё в школе никто никогда не мог выпросить у него ни резинки, ни карандаша. Все, например, идут в кино, а он — деньги в копилку. Все в очередь за эскимо, а он опять — деньги в копилку. Денег накопил целый сундук. А тут — раз! — деньги взяли и отменили. Насовсем! Сел Лёсо на сундук и такого рёву задал, что его едва водой отлили. Потом ему говорят:

— Ну чего ты ревёшь? Ведь одеваешься, как все. И ешь теперь, как раньше короли не ели.

А Лёсо, знай, хнычет:

— В кино не ходил… Эскимо не ел…

Смотреть на него съезжаются из самых дальних уголков Ортиса. Особенно часто в этот город приезжают артисты. Ведь на сцене всё должно быть правдиво, как в жизни. Значит, и плач должен походить на настоящий. А где его увидишь, если все улыбаются? Вот и приезжают артисты к рёве учиться. И стоит ему только с сожалением напомнить: «Да, много денег пропало!» — как Лёсо заливается слезами.

После каждого сеанса артисты аплодируют ему. А то и руку пожимают благодарят.

Правда, рёва от такого внимания постепенно зазнался, повеселел и стал реже плакать, и тут артисты перетрусили: а вдруг он совсем реветь перестанет?

Но я думаю, страшного в этом ничего нет. Пусть тоже смеется. Он и так немало слёз пролил из-за своих денег. А рёву можно с Земли доставить — у нас они ещё не перевелись.

Это случилось в первый же день, как я очутился на Ортисе. Идём с Кинечу по городу. Я, конечно, глазею по всем сторонам. Вдруг слышу звон курантов, а потом музыку, похожую на колыбельную. Смотрю, прохожие на улицах забеспокоились, засуетились. Одни торопятся занять места на скамейках, другие — прямо на газоны лезут. И устраиваются так, будто спать собираются.

Не успел я и глазом моргнуть, как все уже спали. Спали прохожие и постовые. Спали водители и пассажиры. В магазинах — продавцы и покупатели. Остановились и троллейбусы. Замолчало радио. Потухли телевизоры. Настоящее сонное царство!

Мой Кинечу тоже начал клевать носом.

— Что случилось? — спросил я его с удивлением.

— Тихий час, — успел ответить Кинечу и захрапел.

Потом, когда тихий час кончился и все проснулись, Кинечу объяснил, что вместе со звоном курантов из отдела здравоохранения по городам и сёлам посылаются специальные сонные лучи.

На меня, как на новичка, они подействовали не сразу (поэтому-то я и видел, как спали ортисяне). Но и я всё же не устоял перед сонными лучами и тоже вздремнул. Да так сладко, что Кинечу еле-еле растолкал меня. Славный он ортисёнок — этот Кинечу!

Письмо третье

Ты послушай, Степка, какая техника на Ортисе! Автоматов здесь видимо-невидимо. Шагу не сделаешь, чтобы не столкнуться с автоматом. Автомат-регулировщик. Автомат-видеофон (не телефон, а видеофон: разговариваешь — и видишь с кем). Автомат-библиотекарь. До чего додумались ортисяне — даже автомат для очистки перьев изобрели!

Так вот, шагаем мы с Кинечу по городу. Смотрю — боксёрский ринг у дома. Прямо на улице. Зевак немного, но боксёры работают на честность. Видно, соревнование ответственное. Судья, секунданты-всё, как у нас. И боксёры что надо! Бац-бац! Прыжок. Выпад. Бац! Тузят друг друга по всем правилам. Бросок. Глухая защита. Удар.

Но что это? Уснул судья, что ли? Боксёры бьются три… пять… десять минут, а гонга нет. Я не выдержал и закричал:

— Время-а-а!

Но меня никто из зрителей не поддержал.

А Кинечу, улыбаясь, сказал:

— Время ещё не вышло. У нас раунд пятнадцать минут.

«Ого-го! — подумал я. — А у нас на Земле три минуты!»

Наконец ударил гонг!

Боксёры отошли каждый в свой угол и… встали. Им даже стулья не подали!

Тут из дома вынесли полотенца и начали массажировать… секундантов и судью.

— Они что, в своём уме? — удивился я. — Или у вас не положено отдыхать боксёрам?

— Сейчас и боксёры получат своё, — сказал Кинечу.

И действительно, на ринг поднялись два ортисянина и подошли к боксёрам.

И тут произошло такое, что я не поверил своим глазам. Грудные клетки боксёров распахнулись, и я увидел внутренности. Да, да, внутренности! Я увидел катушки! Массу катушек, переплетённых проводами. Увидел ряды лампочек и несколько десятков переключателей. И тут до меня дошло, что боксёрами были автоматы.

Роботы-боксёры! Что им раунд в пятнадцать минут! Они могли бы тузить друг друга по целому часу. И массаж им, конечно, без надобности. Смазка другое дело. А секунданты — это вовсе и не секунданты, а конструкторы.

Пока я смотрел на боксёров, судья пригласил на ринг одного из конструкторов и поднял его руку: победитель!

Ортисяне, приветствуя победителя, начали хлопать его по плечу. Один из конструкторов стал расхваливать боксёров:

— Роботы-боксёры — это огромный шаг вперёд в ортисянском боксе. Скулы не своротишь, глаза не выбьешь. А гайка какая вылетит — долго ли новой заменить!

И невдомёк было конструктору, что одной гайки не хватало у него самого. Ведь бокс-то — это физкультура!

Роботы слушали молча. Они как остановились после драки, так и стояли на своих местах с распахнутыми грудными клетками.

И мне почему-то стало грустно…

Есть на Ортисе и роботы-шахматисты. Только между собой они не играют, потому что не умеют нападать. Зато с ортисянами сражаются стойко. Как запрограммируют им какую-нибудь защиту Каро-Канна или Нимцовича, так хоть лоб у тех треснет от самых блестящих комбинаций — не пробьёшь.

Ортисяне к железным шахматистам относятся с уважением. А по-моему, роботам в шахматах делать нечего. Нет у них выдумки. Будь моя воля, я отправил бы их на переплавку. В крайнем случае их можно было бы использовать в качестве роботов-полотёров или швейцаров.

Но кое-какие автоматы ортисян мне определенно понравились.

Например, звукособиратель.

О звукособирателе я ещё на Земле слыхал. Какой-то изобретатель-самоучка предлагал его одному бюрократу. Но бюрократ, понятно, отмахнулся. Иначе он и не был бы бюрократом! А здесь звукособиратели на каждом шагу: в квартирах, в классах, в театрах — в езде, где можно найти лишний шум. А работа у этого прибора — собирать звуки и перерабатывать их в электричество.

Покричали, например, ученики на перемене — автомат соберет всё до единого звука. А сели на урок — нате вам свет. Сами старались.

Я смотрел на это великое изобретение и думал: «Поставь-ка такой аппарат на перемену в нашей школе. За десять минут его так зарядят, что электричества хватит на троллейбусную прогулку по всему городу?»

На уроках, когда вызывают двоечников, аппарат можно не включать. А если поставить звукособиратель на сборах или на заседаниях советов отрядов и дружин? Да речами на них мы смогли бы освещать всю школу!