История с утерянным годом навела меня на мысль, что между земными и ортисянскими разгильдяями много общего. Кривляки, например, у них тоже зовутся шутами и тоже гороховыми. Только им вручается «Диплом царя Гороха».
Письмо восьмое
О клубе «На ошибках учатся» и других
Сами ортисяне зовут свою планету родиной клубов. И это, пожалуй, так. Чего только они не напридумывали!
Здесь и клубы «смехачей», и «белоручек», и «рыболовов» (читай: «музыкантов»), и «крикунов». И даже «ошибок».
Члены этого клуба носят значки «На ошибках учатся». Раз есть ошибка, значит, чему-то она научит. Срочно собирается клуб. Совершившего ошибку приглашают на сцену. Сразу делается подробнейшее сообщение об ошибке.
После тщательного изучения и обсуждения дежурный член клуба напоминает своим собратьям любимую поговорку:
«Не ошибается тот, кто ничего не делает».
После этого он выкрикивает начало девиза:
— На ошибках…
И весь зал подхватывает:
— …учатся!
И так три раза. Потом члены клуба расходятся. Теперь о другом клубе «белоручек». Белоручки на Ортисе — это не бездельники, не лоботрясы. Это школьники, которые так научились работать в производственных мастерских, что выходят оттуда с абсолютно чистыми, белыми руками. Это рабочие-белоручки, показывающие класс труда. Если сама по себе работа грязная, то школьник, если он хочет вступить в клуб белоручек, должен внести такое усовершенствование, чтобы работа стала чистой.
Большой популярностью пользуется клуб крикунов. Его девиз: «Не хотим тишины!» На дверях клуба табличка:
ПРОСЬБА ХЛОПАТЬ ДВЕРЬЮ
На стенах объявления:
«Не соблюдать тишины!», «Тихий разговор воспрещен».
Вот они-то и проводят соревнования, об одном из которых ты читал в «Охе». Клуб крикунов посещают, понятно, все любители покричать. На заседаниях они так наорутся, что часто остаются без голоса. На следующий день в школах тишина. Так что в этом смысле клуб крикунов даже полезен. Я уж не говорю о том, что во время заседаний освещением они обслуживают не только себя, но и с десяток соседних комнат и кабинетов.
Значков они терпеть не могут. Зато носят ботинки со скрипом. Ботинки у них не только скрипят, но и пищат, звенят, хрюкают. Ботинки со скрипом заменяют крикунам знаки отличия.
К крикунам на Ортисе относятся со вниманием. Например, в школах можно встретить такое объявление:
«Комната для крика на третьем этаже».
Иногда встречаются таблички:
«Здесь место для громкого разговора».
Или:
«Здесь можно спорить».
Таким образом, ортисяне где попало не кричат и не спорят.
Вообще таблички на Ортисе в большом почёте.
Ещё, когда мы шли по городу, мне бросилось в глаза:
«Рвать цветы можно», «Деревья ломать!»
и другие.
А запрещающих табличек нет.
— Такие таблички, как:
«По газонам ходить не разрешается», «Цветы не рвать» —
у нас были раньше, — сказал Кинечу. — Но потом один учёный где-то вычитал:
«Запретный плод слаще» —
и предложил сделать таблички не запрещающие, а всё разрешающие. И рвать цветы и ходить по газонам стало неинтересно.
В общем, опыт учёного оправдался. После этого появились надписи:
ЧЕМ МЕНЬШЕ ЗАПРЕЩЕНИЙ, ТЕМ МЕНЬШЕ НАРУШЕНИЙ!
Тайна одного названия
Для детских самоделок здесь выстроено специальное здание с выставочными залами и даже мастерскими. На фасаде вывеска:
«Детская техническая выставка».
Но когда мы с Кинечу вошли туда, я так и замер на пороге. У столов, верстаков и станков не было ни одного школьника. Строгали, пилили, резали и клеили взрослые ортисяне. Вместе с другими трудились здесь даже старички и старушки.
— А мы не заблудились? — спросил я Кинечу.
— Что ты! — отвечал он. — Мы пришли именно туда, куда надо, и в самый раз. Сейчас будут принимать самоделки. Видишь очередь.
У стола, в углу, толпилось несколько престарелых ортисян. А за столом сидел мастер — единственный школьник на всю мастерскую.
Первым подошёл старичок.
— Фамилия? — спросил мастер.
— Венера Рябчикова, — ответил старичок.
— Класс?
— Четвертый.
— Самоделка?
— Бумажный фонарик.
Мастер взял из рук старичка фонарик.
— Клеем сильно заляпан. Вы что, первый раз участвуете, дедушка?
— Четвёртый, внучек. Я же сказал, что Венера учится в четвёртом классе.
— Ладно, приму. Следующий!
Подошла старушка.
— Фамилия?
— Плутон Сиротинский, деточка.
— Самоделка?
— Планёр, деточка. Планёр вот на старости мастерить довелось.
Больше я не выдержал:
— Здесь что, маскарад какой?
— А разве у вас не проводятся такие выставки? — удивился Кинечу.
— У нас самоделки готовят сами дети.
Кинечу посмотрел на меня удивлёнными глазами:
— Сами? Дети?! Постой-постой! Так, может быть, потому выставка и зовётся детской? А мы-то сколько голову ломали! Почему, думаем, детская, если школьники к ней никакого отношения не имеют? Значит, сами?
Кинечу так обрадовался, что, забыв, обо мне, убежал с выставки.
На следующий день в «Охе» появилось сообщение:
«Разгадана тайна названия детских технических выставок. Детскими они зовутся потому, что на других планетах, в частности на Земле, самоделки мастерятся самими школьниками, а не их родителями. Возможно, что в далёком прошлом и на Ортисе было так же, как у наших соседей. Тысячи ортисян-родителей могут вздохнуть теперь свободно и заняться своими делами на радость детям, которые тоже устали от излишней опеки взрослых».
Дорогой Степа! Прочитай это письмо Фетисовой Лене. А ещё лучше — её маме.
Письмо девятое
Живой эксплуататор
Пишу о встрече с ортисянскими учениками. Попотел, признаться, на славу. А все из-за вас, моих дорогих земляков.
Сначала всё шло хорошо. Ещё бы! Похвастаться перед ортисянами было чем! Одним размером нашего Великого, или Тихого, океана я мог сразить ортисян насмерть. А гора Джомолунгма — почти девять тысяч метров! А Марианская впадина — одиннадцать с лишним тысяч метров! До таких высот и глубин не додумались даже ортисянские фантасты.
С этого я и начал. Ортисяне, не переставая, били себя кулаками по лбу и приговаривали:
— Вот это да!
А я им, чтобы не успели опомниться, о мамонтовой секвойе в пятнадцать метров в диаметре, о японской курице с хвостом в семь с половиной метров…
Кто-то принёс ирвен.
«Ах так! — рассердился я. — Не верите?» — и рассказал им об Антарктиде. О том, что лёд в Антарктиде толщиной до семи километров, мороз до 89 градусов, а что советские учёные живут там и в ус не дуют.
Слушали меня с открытыми ртами. Слушали и смотрели на ирвен. Цветку, конечно, хоть бы что.
Я ничего не выдумывал.
В общем, эта часть встречи прошла с триумфом. Потом посыпались вопросы. Сначала так себе, о пустяках. И вдруг кто-то спросил:
— А правда, что школьную мебель делают вам старшие?
Спросил, будто из брандспойта в меня шуганул.
— Да стоит ли о какой-то мебели говорить! Я лучше о наших спутниках расскажу.
Только ортисянин не поддавался.
— Отвечай на вопрос! — попросил он. — Сами делаете мебель или взрослые за вас отдуваются?
Пришлось сознаться:
— Старшие делают. Нам не доверяют.
— А правда, что у вас есть няни? Вы зовёте их не то техничками, не то уборщицами?
— Есть и уборщицы. Только это не няни, а такие работницы, которые должны убирать в школе.
— А вы разве не должны?
Что я мог ответить на это? Конечно, должны.
— А почему не убираете? Может быть, тоже не доверяют?
С меня — пот градом.
— Стойте! — закричал председатель. — Вы мерите всё на свой аршин. А в их стране, может, эксплуататоры ещё не уничтожены.
— Уничтожены, — сказал я.
— А ученики? Ведь они же пользуются чужим трудом.
Крыть было нечем. Разве уборщицы не убирают за нас школы, чтобы мы учились в чистоте? Разве кочегары не топят котлы, чтобы мы учились в тепле? А кто работает дома? Кто моет полы? Стирает? Готовит обед? Как подумал я обо всём этом, так другого слова и не нашёл — эксплуататоры мы, Степка! Больше никто!
Так я размышлял, стоя перед ортисянами. А они прямо пожирали меня глазами. И я знал, что каждый из них после хвастается:
— А я видел живого эксплуататора!
Месть по-ортисянски
— А по-моему, — сказал Кинечу, — уборщицы вам просто за что-то мстят.
