этих же глазах, сквозь боль, тлели угольки чего-то иного. Упрямства. Ярости. Жизни, которая не желала сдаваться.
А еще в них я видел невероятный прожитый опыт, какой никому не пожелаешь, но который раз и навсегда уничтожает страх перед врагом и дает потенциал для невероятного роста.
Я остановился в центре, повернулся к ним. Чуть меньше ста сорок трех пар глаз уставились на меня.
— Вольно, — скомандовал я, и строй с нестройным лязгом и скрипом ослаб, но никто не пошевелился по-настоящему.
Я обвел их взглядом, давая тишине стать гнетущей, невыносимой.
— Вопрос ко всем, — начал я. — Есть здесь те, кто считает, что я виноват в смерти ваших товарищей? В смерти Брандта, Ларса, Нервида, Гронда, Доргана и еще пятидесяти семи человек? Потому что поставил задачу уложиться в сроки? Потому что из-за меня третий полк не спешил вам на помощь?
Сначала — мертвая тишина. Потом, в задних рядах, чей-то сломанный голос, полный стыда и злобы, выкрикнул:
— Да!
Еще один, тише:
— Отчасти… да, капитан.
Несколько других голов неуверенно кивнули.
Я медленно кивнул, как будто принимая некий доклад.
— Хорошо. Спасибо за честность. А теперь остальные, перестаньте врать. Себе и мне.
Они замерли, недоуменно уставившись.
— В глубине души вы все меня вините. Каждый из вас. И в этом нет ничего неправильного. Потому что вина за их смерти действительно лежит на мне. Я — ваш командир. Я принял решение. Я поставил задачу. Я не смог предусмотреть, не смог обеспечить достаточно поддержки, не смог… просто быть там, с вами. Ответственность за ваши жизни — на мне. Даже если я был в другом месте. Это — цена моих погон.
Я видел, как сжимаются их кулаки, как кто-то опускает взгляд, кто-то, наоборот, впивается в меня взором, полным боли и гнева.
— И я не буду вам врать и обещать, что это больше не повторится. Наоборот. Судьба может завести нас в такие дебри, где потеря четверти состава покажется нам счастливым исходом. Где мы будем тонуть в крови по щиколотку. И если среди вас есть те, кого это пугает, кто не готов платить такую цену — это нормально. Это по-человечески. Подойдите после построения к Силару или Хамрону. Я лично обеспечу вам перевод в любую другую часть Коалиции. Без осуждения. Без проблем. Вы уже заплатили достаточно.
Я сделал паузу, давая словам осесть, просочиться сквозь броню усталости и горя.
— Но, — я повысил голос, и в нем впервые зазвучала та самая сталь, что вела их до этого. — Но тем, кто останется… тем, кто сможет перешагнуть через эту злобу и страх… Я буду не просто готов. Я буду рад стать для вас тем командиром, который ведет за собой, а не просто отдает приказы. И который в любой момент, без тени сомнения, отдаст свою жизнь, чтобы выжили вы.
Я видел, как меняются их лица. Угольки в глазах разгорались в искры.
— А если кого-то из вас не зацепили высокие слова о долге и чести… — я позволил себе кривую, почти пиратскую ухмылку. — Если вы пришли сюда, ко мне, за силой, славой и деньгами — и в этом нет ни капли стыда! — то я могу пообещать вам и это. После того, что мы прошли, и того, что нас ждет… даже те деньги, что вы получили после Бала Невинности, покажутся вам жалкой подачкой. Рутиной. Я сделаю вас не просто богатыми. Я сделаю вас легендами. Богатыми легендами. Так что я спрошу один раз: ВЫ СО МНОЙ⁈
И тогда тишина взорвалась.
Сто сорок три горла выдали единый, оглушительный, животный рев. Рвотный крик ярости, боли, одобрения и готовности идти хоть в ад. Они кричали, хлопали, топали ногами. Сто сорок три израненных, истекающих горечью бойца, которые только что были на грани, теперь смотрели на меня с такой яростной преданностью, что воздух затрещал от энергии.
Я стоял перед ними, принимая этот рев, этот ураган эмоций. Это был не триумф. Это была клятва. Кровавая, выстраданная, дорого купленная. И я знал — назад дороги нет.
— Слова — это лишь воздух, — произнес я, когда рев утих. — Горячий воздух, который быстро остывает. И я готов доказать серьезность своих слов прямо здесь. Сейчас. Но для этого мне нужно ваше разрешение.
Строй замер в недоумении. Разрешение? Какое еще разрешение нужно капитану?
— То, что я собираюсь сделать, коснется каждого из вас лично. Это будет больно. Это изменит вас. И я не сделаю этого без вашего согласия. — Я обвел их взглядом. — Я спрашиваю вас: разрешаете?
Сначала — задержка дыхания. Потом, из середины строя, кто-то хрипло крикнул:
— Делай что хочешь, капитан! Мы с тобой!
Вслед за первым голосом раздался второй, третий, и вскоре уже весь остаток роты гудел теплым одобрением. Они отдавали себя в мои руки. Добровольно.
— Хорошо, — кивнул я, и холодная решимость наполнила меня. — Тогда стойте. И терпите.
Я подошел к первому бойцу в шеренге — молодому артефактору с перевязанным предплечьем. Его звали Шервиг. В его глазах читался страх и решимость. Я положил ладонь ему на грудь. Золотые нити на моей коже вспыхнули под рубашкой, и я ощутил, как знакомый, леденящий холод потянулся из глубины моего существа.
Сначала малая толика энергии для того, чтобы создать метку. А затем уже куда больший сгусток, поднявший Шервига с Пролога на Завязку Сказания, насильно формируя в нем ядро маны.
Он вздрогнул всем телом, глаза закатились, изо рта вырвался сдавленный стон. По его коже пробежали судороги, жилы на шее надулись. Он не упал, упираясь ногами в землю, стиснув зубы.
Когда я убрал руку, он стоял, тяжело дыша, а из его пор сочился едва заметный золотистый пар. В его глазах плавало шоковое непонимание, смешанное с зарождающейся лихорадочной силой.
Я двинулся дальше. Ко второму. К третьему. К каждому я прикасался, и каждый раз внутри меня что-то сжималось, отдавая кусочек моего времени, моей жизни. Я видел, как они корчатся от боли, как их тела выгибаются, принимая неестественный для них уровень маны.
Я поднимал Историй до Завязки Сказания, а тех, кто уже был на Сказании, продвигал на одну стадию вперед. Воздух на плацу вскоре зарядился электричеством преобразования, пах озоном и жженым железом. Стоны, сдавленные крики, хруст костяшек сжатых кулаков — это был звук моего искупления.
Когда последний боец, шатаясь, остался на
