чувствовала долю вины из-за своего бездействия: быть может, девочка натерпелась страху, который можно было предотвратить, позвони она в социальную службу. Ведь это как нужно ребенка допечь, чтоб он самолично отказался от семьи!
Выслушав ученицу и уняв таки дрожащие руки, Любовь Петровна пообещала помочь и посодействовать. Она говорила Юле какие-то слова, которые они обе не сумели запомнить от бушующих в душах чувств, угостила принесенными из дому духовыми пирожками и пообещала себе поговорить с завучем и директором. Но, не успела. Ситуация разрешилась без участия уставшей от жизни и работы, классной руководительницы…
Те девчонки — две Наташки, с которыми свела дружбу Юля, жили в детском приюте, что находился близ школы. И Юля на самом деле решилась на разговор с учительницей из-за рассказов девочек об этом месте.
Как известно, рыбак рыбака издали видит, оттого откровенничать и делиться с Наташками болезненными, еще слишком кровоточащими мыслями, было не так уж и трудно. В ответ новенькие охотно рассказывали о новом пристанище.
Раньше в том доме был санаторий, но из-за недостатка финансирования его закрыли и несколько лет здание пустовало, привлекая своей большой, заброшенной территорией соседских детишек.
И вот совсем недавно здание выкупило частное лицо, организовав в нем приют для сирот.
Наташка рассказывала о центре — так дети называли свое новоприобретенное убежище. Причем рассказывала с таким восторгом, что Юля слушала, раскрыв рот, и в тайне вытирала вспотевшие от волнения ладошки. Ей и присниться не могла такая роскошная жизнь, которой жили дети в приюте. Для нее реальность заключалась в синяках и вечном страхе, от которого постоянно сводило живот.
И вот, решилась. Дело было сделано — разговор состоялся — тяжелый, выматывающий нервы, осталось только дотерпеть, дожить, досуществовать…
А реальность на самом деле не баловала.
В один из вечеров, когда Юля, закрывшись в комнате, читала пятый том «Анжелики», отец завалился домой в компании парочки друзей — в очередной раз, впрочем. Они погудели — долго, знатно, как только могут веселиться люди неприхотливые, разделившие между собой литровку и банку шпрот с парой вялых редисок. Родитель давно скатился под стол в обнимку с приятелем, матушка была в гостях у очередной подруги — такой же надежной, как и ветерок осенний переменчивый, а третий из компании заскучал, да так, что взял да и забрел в комнату к девочке. Взгляд его мутный остановился на хрупкой фигурке, рот — влажный, наверняка зловонный, улыбнулся мерзко, а сам мужчина — небритый, весь какой-то всколоченный, резво на диван уселся, и ладонь широкую на коленку Юле положил.
Нельзя сказать, что такое впервые случилось — за время родительских праздников живота, девочка успела научиться ускользать из дома до того, как может случиться непоправимое. Сегодня только вот зачиталась, и это было опасно, поэтому Юля не стала дожидаться продолжения. Ладонь только-только поползла вверх по ноге, как девочка сильным, неожиданным ударом книги по лицу отбилась от нежеланных прикосновений пошатнувшегося в сторону мужчины, и в течение секунды подхватилась на ноги, выскочила на улицу, забыв обуться.
Вернулась домой под вечер — злая, голодная, с порезанной стеклом пяткой. Легла в постель с давно нестиранными простынями и закрыла скорей глаза, чтоб не видеть опостылевшей обстановки, пообещав себе завтра же поторопить Любовь Петровну. Потому что невозможно было жить так. Больше не в силах была Юля терпеть родительское безобразие — ведь это сегодня повезло, а могло и не посчастливиться. Сколько их еще будет — этих самых раз, если Любовь Петровна не поторопится?
Уснула девочка в горьких, злых слезах, но с робкой, тонюсенькой, продуваемой всеми ветрами невзгод, надеждой.
И надо же. Будто кто во Вселенной услышал ее однообразные просьбы. Смиловался и снизошел. Ответил. Пусть не так, как она просила — по своему, но изменив при этом реальность. Полностью.
Утром протрезвевший и какой-то по-особенному бледный, осунувшийся отец, сказал, что в школу она не пойдет. На недоумение дочки он отреагировал странно: опустил глаза и отвернулся. Плечи понуро опустились, но родитель быстро обернулся и сказал:
— Мать умерла.
* * *
Похороны запомнились плохо — урывками. Юля помнила пятак, что лежал на губах матери и черную траурную ленту на лбу. Выглядела родительница осунувшейся, похудевшей, черты лица неприятно заострились и на себя при жизни мать совсем не походила. Белые нарядные оборки подкладки, коей изнутри была оббита домовина, выглядели особенно нелепо и ярко подчеркивали желтизну кожи покойной. Какие-то куцые цветы лежали по бокам от маленького, усохшего тела, зловонные, их тяжелый, сладкий дух заполонил комнату, в которой стоял гроб. И вместо того, чтоб посмотреть внимательнее на мать — попрощаться, Юля думала о неизвестных, вонючих цветах и гадала, кто их принес. Наверняка, это одна из нескольких сердобольных старушек, кто шептался за спиной о том, что выносить гроб надо обязательно вперед ногами, а то в скором времени непременно еще кто-то помрет, сорвала с огорода неопыляемый пучок бурьяна. Думы в голове путались, сменяли друг друга, а рядом кто-то из тех же старушек, заунывно, с голосистым подвыванием причитал о нелегкой сиротской долюшке, и девочка отошла от гроба подальше, так толком с матерью и не попрощавшись.
Сырая мгла ноября — туман и промозглость, день отпечатался в памяти обрывками — кусочек погоды, несколько фамилий покойников на гранитных надгробиях, красные пятиконечные звезды на памятниках из металла. Три горстки рыжей земли, что бросила на материн гроб. Земля забилась под ногти и всю дорогу с кладбища Юля сосредоточенно ее выковыривала завалявшейся в кармане скрепкой. Запомнилась одуряющая пустота — не поняла, не успела понять, что матери больше нет, и никогда больше не будет. Годы спустя обязательно навалится горечь и печаль, боль, но тогда тринадцатилетняя Юля многого не понимала.
Отца арестовали. Когда приехали из милиции — на вызов врача из скорой, что констатировал смерть, выяснилось, что на теле матери имеются ножевые ранения и много старых шрамов — свидетельства о регулярных побоях и поножовщине. До выяснения обстоятельств — сказали тетке, что приехала из другого города хоронить сестру.
Отца посадили на два года — повлияли прошлые аресты и плотно упакованные пакеты конопли на чердаке.
Об этом девочка вспомнила без особого, впрочем, горя, только с тоской безмерной, когда вернулась в опустевший дом, после поминок, где о покойной забыли после второй выпитой стопки.
На поминках тетка горько качала головой, иногда плакала, а завидев Юлю, уводила мужа шептаться. Один из таких разговоров девочка ненароком услышала. Тетка говорила о том, что им необходимо поднимать своих детей, что третьему рту
