Он вешает трубку.
Я чувствую себя дерьмово, что снова прошу его прикрыть меня, и, черт, мы оба знаем, что это не будет последний раз, но что мне делать? В этом здании, в нашем мире, нет никого, кому я доверил бы присмотреть за ней. Наши соседи — все наркоманы и дегенераты, и они еще больше вовлечены в преступный мир, чем я. Оставить ее одну с запертой дверью — самый безопасный вариант.
— Это шоу смешное, — говорит Камилла, когда я ставлю суп и подгорелый тост на молочный ящик перед ней. — Медведь не может понять, как ловить рыбу.
— Да? Что он делает не так?
— Он слишком громко шумит. Рыбы не любят шум. — Ей шесть лет, и она уже умнее половины парней, с которыми я работаю.
Я усаживаюсь рядом с ней на диван, и она сразу же прижимается ко мне. Даже в пятнадцать лет я уже ростом метр девяносто и сложен как чертов танк — видимо, это гены нашего шведского деда, — но рядом с Камиллой я чувствую себя нежным. Защитником.
Мой телефон снова вибрирует, сообщая последнее предупреждение от Егора о том, что Кузнецов сегодня настроен воинственно. Он не любит, когда его люди опаздывают, а пропуск работы означает отсутствие денег. Отсутствие денег означает отсутствие еды, отсутствие аренды и, в конечном итоге, означает, что нас найдет служба защиты детей.
Когда восемь месяцев назад умерли наши родители, я схватил Камиллу и исчез, прежде чем государство смогло разделить нас. Официально мы больше не существуем. Неофициально я делаю все, что угодно, чтобы мы оставались вместе, например, работаю на банду Кузнецова, которая контролирует эти места.
Когда я поднимаю глаза от телефона, Камилла смотрит на меня. Она знает.
— Мне скоро нужно ложиться спать?
— Скоро, — говорю я, хотя мне физически больно оставлять ее, потому что я знаю, как она ненавидит оставаться одна. Я тоже ненавижу оставлять ее; поэтому я работаю только в ночную смену, чтобы она спала все время, пока меня нет. — Но сначала поешь, а потом мы наденем на тебя пижаму.
Двадцать минут спустя я помогаю ей надеть тонкий хлопковый комплект — он слишком мал, но это все, что у нас есть. Ее плюшевый кролик, серый, который у нее с двух лет, ждет на подушке. Одно ухо висит на ниточках, но она не позволяет мне привязать его.
— Вчера ночью, когда тебя не было, ко мне снова пришли кошмары, — шепчет она, когда я укрываю ее одеялом.
У меня сжимается грудь.
— Это всего лишь сны, Камилла. Они не могут тебе навредить.
— Но что, если они придут снова сегодня ночью?
Мой телефон вибрирует, сообщая о новом сообщении.
— Ты можешь почитать мне сказку и остаться, пока я не засну? — спрашивает она, широко раскрыв голубые глаза полные надежды. — Только сегодня?
Я хочу сказать «да». Хочу сидеть здесь и прогонять все кошмары, все страхи и все плохое, что может ее коснуться. Но телефон в моем кармане, кажется, весит сто фунтов.
— Сегодня я должен работать, маленькая звездочка.
Ее лицо мрачнеет, но она пытается это скрыть. Всегда такая чертовски храбрая.
— Хорошо.
— Завтра, обещаю, мы сделаем что-нибудь особенное. Все, что ты захочешь.
— Можем пойти покормить уток?
— Конечно. Мы купим целый батон хлеба только для них.
Я целую ее в лоб и направляюсь к двери.
Я больше никогда не увижу ее живой.
— Эй, красавчик.
Насмешливый голос прерывает мои мысли.
Трое молодых людей — подростки, на самом деле, с пустыми глазами и отчаянной бравадой детей, которым нечего терять — окружают мою скамейку.
— Ты что, заблудился? — Самый высокий парень не может быть старше семнадцати, с детским лицом, несоответствующим его бритой голове и грубой татуировкой в виде свастики на шее. — Это не совсем туристическая территория.
Я едва поднимаю глаза от пламени свечи.
— Уходите. Я не в настроении.
— Уходите, — насмешливо повторяет один из них высоким голосом. — Слышали? Богатый мальчик хочет, чтобы мы оставили его в покое.
Они каталогизируют все, что касается меня: часы Patek Philippe на моем запястье, шерстяное пальто, сделанное на заказ, итальянские кожаные туфли, которые, вероятно, стоят больше, чем их семьи зарабатывают за полгода. Они даже не подозревают, что это тот самый район, где я когда-то боролся за каждый кусок хлеба.
— Хорошие часы, — говорит лидер, вытаскивая из кармана дешевый нож. — Почему бы тебе их не отдать? Избавь себя от неприятностей.
— Я скажу это только один раз, — говорю я, и мой голос становится низким рычанием, которое несет в себе больше угрозы, чем любой крик. — Уходите. Сейчас же. Потому что, если вы заставите меня встать с этой скамейки, то, что произойдет дальше, будет для вас очень неприятным.
Они смеются, расходясь вокруг меня.
Я вздыхаю, разочарованный. Я пришел сюда не для этого. Я не хотел сегодня проливать кровь, не в ее день рождения. Но они сделали свой выбор.
Один из них пинает кекс, и тот падает со скамейки. Свеча гаснет, пламя угасает в грязи.
Ну и хер с ним.
Поворачивая плечами, я медленно поднимаюсь во весь свой рост — метр девяносто четыре. Дети невольно делают шаг назад, наконец осознав, что богатый мальчик, которого они считали легкой добычей, возвышается над ними всеми.
— О, черт, — шепчет один из них.
Лидер пытается спасти лицо, размахивая ножом нетвердыми руками.
— Отвали, мудак. Нам нужны часы.
— Тебе действительно следовало послушать с первого раза.
Лидер бросается на меня с высоко поднятым ножом. Это неаккуратная и отчаянная атака, такая, которая в моем мире приводит к смерти. Я хватаю его за запястье в середине взмаха, давя на него, пока не слышу хруст костей, и смотрю, как нож отскакивает, а он кричит.
Второй пытается сбить меня с ног сзади. Я наклоняюсь, использую его импульс, чтобы перекинуть его через плечо, и слышу, как он ударяется о бетон с глухим звуком, который говорит о том, что он не скоро поднимется.
Третий, к его чести, не убегает. Он набрасывается на меня со всей силой, беспорядочно рубя своим ножом. Я легко уклоняюсь, хватаю его руку с ножом и бью коленом в живот. Он с хрипом выдыхает воздух и падает на землю, задыхаясь.
Всего тридцать секунд. Они все лежат на земле, стонут и избиты, их оружие разбросано, как опавшие листья. Я даже не вспотел.
Стоя над ними, я закатываю левый рукав, обнажая черную татуировку на предплечье: голова волка с пустыми глазами. Большинство людей не узнают этот символ, но эти уличные крысы выросли
