Желаний». Окна светились ровным, бездушным светом. Казарма для мечты.
«Пора начинать большую уборку. Снести это картонное царство. И дать огню разгореться.»
Час спустя Кирилл нашёл свою первую «лабораторную мышь». Он не искал долго — достаточно было пройтись по переулкам у вокзала, где собирались те, кому некуда идти праздновать. Мужик лет сорока, сидящий на скамейке с бутылкой дешёвого портвейна. От него исходил тягучий, сладковато-горький шлейф желания. Не «найти ночлег» или «закончить с выпивкой». Нет. Глубже. Примитивнее.
«ЧТОБЫ ОНА МЕНЯ ПОЖАЛЕЛА. ХОТЬ РАЗ. ЧТОБЫ ПОНЯЛА, КАК МНЕ БОЛЬНО».
Жена. Ссора. Очередная. Старое, изжеванное горе, превратившееся в инфантильную мольбу.
Кирилл подошёл, сел рядом. Не предлагал денег, не читал моралей. Просто посмотрел. Мужик, встретив этот взгляд, на мгновение протрезвел от странности.
— Хочешь, чтобы она пожалела? — тихо спросил Кирилл. — По-настоящему? Чтобы прочувствовала твою боль, как свою?
Мужик, ошеломлённый, кивнул. В его мутных глазах не было детской веры девочки в розовой шапке — только сдавленная, уставшая надежда на обезболивающее. Кирилл достал из кармана не прибор, не жезл. Простой гвоздь, старый, ржавый. Подержал его в кулаке, концентрируясь не на форме желания, а на его сути. На этой детской, утробной жалости к себе, на желании слить свою боль в другого, чтобы стало легче.
Он не «исполнял» желание в терминах ИИЖ. Он взрезал его. Вырвал из Эфира сырую, нефильтрованную эмоциональную субстанцию и, не смягчая, не переформатируя, впрыснул её обратно в реальность. Адресно.
Это заняло несколько секунд.
Он встал и ушёл, не оглядываясь. Эксперимент нужно было наблюдать со стороны.
Эффект проявился через двадцать минут. Мужик ещё сидел на скамейке, когда к нему, запыхавшись, подбежала женщина — немолодая, в потрёпанном пуховике. Её лицо было искажено не злостью, не беспокойством. Оно было искажено мукой. Не её собственной. Чужой. Всепоглощающей, физически ощутимой жалостью, которая свалилась на неё, как мешок с цементом. Она упала перед мужем на колени, начала рыдать, обнимать его грязные сапоги, причитать.
— Прости меня, прости, я не знала, как тебе плохо, я ведьма, я сука, прости!
Мужчина сначала опешил, потом попытался её поднять, что-то бормоча. Но её не отпускало. Это была не любовь, не примирение. Это была психическая атака. Желание, исполнившись буквально, вывернулось наизнанку. Он хотел, чтобы она почувствовала его боль — и она почувствовала. С лихвой. До потери собственной воли, до истерики. Она не утешала его — она билась в истерике, захлёбываясь его отчаянием, которое теперь стало её пыткой.
Через полчаса рядом уже была «скорая». Мужчина в шоке, женщину увозят на принудительные уколы. Соседи перешёптываются: «Допился, сволочь, до психики жене, дотрахался».
Кирилл наблюдал из-за угла. Он не испытывал ни триумфа, ни ужаса. Только холодный, аналитический интерес.
«Побочные эффекты, — констатировал он мысленно. — Диссонанс. Перенос оказался слишком грубым. Надо учиться тоньше. Но...»
Он смотрел на место, где только что разыгралась маленькая личная катастрофа. Его губы тронуло что-то вроде улыбки. Не злой. Скорбной. И безумной.
«...Но это был настоящий акт. Не квитанция. Не отписка. Они почувствовали друг друга. По-настоящему. Пусть через боль. Пусть через разрыв. Но это был контакт. Живой. Неподдельный.»
Он повернулся и пошёл прочь, в сторону спящих улиц. Снег начал падать крупными, тяжёлыми хлопьями, заметая следы.
«Система не лечит. Она консервирует болезнь под слоем бюрократического лака, — думал он, и в его голове уже складывались контуры будущей машины, усилителя, ключа. — Она боится силы желаний. Я — нет. Я покажу им силу. Всю. Без купюр».
Он остановился, в последний раз обернувшись к далёкому, подсвеченному жёлтыми окнами зданию ИИЖ. Оно стояло, немое и уверенное в своей правоте, как надгробие на могиле чуда.
Кирилл Левин медленно, чётко выдохнул в морозный воздух слова, которые стали для него присягой, манифестом и приговором:
«Пора начинать большую уборку. Снести это картонное царство. И дать огню разгореться.»
Снегопад усиливался. Через минуту его фигура растворилась в белой мгле, как призрак, который только что решил стать бурей.
ГЛАВА 1: ОТЧЁТ ОБ АНОМАЛИИ
Календарь лгал.
Это была первая мысль, которая пришла в голову Артёму Каменеву, когда он поднял глаза от экрана и уставился на стену. Там висел фирменный календарь Института Исполнения Желаний: двенадцать идиллических картинок, по одной на каждый месяц. Декабрь изображал сияющий зимний лес, по которому резвились серебристые единороги, а с неба сыпался конфетти-снег, похожий на сахарную пудру. За окном же реального Хотейска декабрь выглядел как грязная тряпка, выжатая над свалкой. Снег, падавший на тёмные крыши «старого пригорода», был сероватого оттенка, словно городская зима уже с самого начала устала от собственного существования. Сугробы у подъезда ИИЖ напоминали не пушистые шапки, а слежавшиеся, обледеневшие комья ваты, брошенные небрежной рукой.
Артём поправил очки, которые сползли на кончик носа, и снова погрузился в цифры. Годовой отчёт по сектору «Старый Пригород» не хотел складываться в красивую картинку. Не хотел — и всё тут. Статистика в норме, да. Но какая-то... безжизненная.
«Обработано заявлений (желаний): 17 842 (среднегодовой показатель: 17 800 ± 50)».
«Средний уровень эмоциональной заряженности: 4.2 из 10 (норма: 4.0–4.5)».
«Успешно нивелировано потенциально деструктивных сценариев: 214 (на 12 % меньше, чем в прошлом году — положительная динамика)».
«Количество запросов на возврат/пересмотр исполнения: 47 (в пределах статистической погрешности)».
Всё гладко. Всё ровно. Как поверхность мёртвого озера. Артём откинулся на спинку кресла, заставив его жалобно скрипнуть. Пустой офис отдела мониторинга звучал как гигантский стетоскоп, приложенный к грудной клетке спящего зверя. Где-то гудели серверы «МЕЧТАтеля» — центрального процессора ИИЖ. Шипела система вентиляции, вытягивая запах старой бумаги, пыли и лёгкой, едва уловимой озоновой мигрени, которую оставляла после себя активная магия. Тикали часы на стене — большие, круглые, с фирменным логотипом ИИЖ вместо цифр. Секундная стрелка двигалась с таким видом, будто каждое движение давалось ей через нечеловеческое усилие.
Артём потёр переносицу. За окном сгущались сумерки, окрашивая серый снег в синевато-свинцовый цвет. Улицы пустели — народ спешил по домам, готовиться к празднику, который, как всем казалось, должен был волшебным образом разрешить все накопившиеся за год проблемы. Артём знал лучше. Праздник, особенно новогодний, был для их службы горячей порой. Пиковое время. Колодец на Площади Последнего Звона превращался в геенну огненную из неоформленных, сырых «хочу», и их, инженеров, задачей было не дать этой геенне спалить город дотла. Мягко. Аккуратно. Согласно регламенту.
Он вздохнул и потянулся за кружкой. Чай остыл, на поверхности образовалась маслянистая плёнка. Он всё равно отхлебнул. Вкус был такой же, как и всё вокруг, — пресный, с лёгкой
![Укус любви [любительский перевод] - Эллен Шрайбер](https://cdn.chitaem-online.com/s20/1/7/7/3/4/17734.jpg)
