В день празднества я пробудился с рассветом. Старушка-няня надела на меня самое лучшее: новые короткие штаны из оленьей кожи с расшитыми швами, крученый красный пояс с хрустальной пряжкой и ожерелье из золотых бусин. Когда няня расчесала мои волосы, я бросился к матери посмотреть, как она одевается. Мать только что вышла из ванны, и служанки надевали на нее через голову юбку. Семь оборок, расшитых золотыми бляшками и подвесками, всколыхнулись, играя под ее руками. Пока служанки сцепляли золотой пояс и корсаж ее платья, она глубоко вздохнула, а потом рассмеялась. Груди ее, белые как молоко, заканчивались розовыми сосками; ей даже не приходилось подкрашивать их, хотя мать все еще ходила с открытой грудью. Ей недавно исполнилось двадцать три года.
Служанки сняли с ее головы круглые деревяшки для завивки – волосы матери были темнее моих и отливали полированной бронзой – и принялись причесывать ее. Я выбежал под навес, что идет вокруг царских покоев, расположенных над Великим чертогом. Утро выдалось красным, и алые колонны горели под лучами солнца. Я мог слышать оттуда, как внизу собирается дворцовая знать в боевых одеяниях. Этого я и ожидал.
Они шествовали по двое и по трое; бородатые мужи были заняты разговором, пылившая ногами молодежь перешептывалась, юноши окликали друзей, делали выпады тупым концом копья. Головы их покрывали кожаные шлемы с высокими гребнями, охваченные для прочности бронзой или свернутыми шкурами. Умащенные маслом широкие плечи и мышцы груди в свете зари отливали красным загаром. Широкие и короткие кожаные штаны жестко топорщились, прикрывая бедра, заставляя казаться еще стройнее перехваченные толстыми кручеными ремнями талии. Они поджидали, обмениваясь новостями и сплетнями, принимая перед женщинами изысканные позы; молодые люди левой подмышкой опирались на края высоких щитов, отставив правую руку с копьем. Все они чисто брили верхнюю губу, чтобы подчеркнуть молодые бородки. Я разглядывал знаки на прочной шкуре щитов – изображения рыб, птиц и змиев, окликал знакомых, поднимавших в знак приветствия копья. Среди них было семь или восемь моих дядьев. Их родили деду во дворце женщины хорошей крови – пленницы, взятые им в былых войнах или подаренные в знак уважения соседними царями.
Поместная знать приезжала верхом или на колесницах, гости были обнаженными по пояс, поскольку день выдался теплым, однако при всех своих драгоценностях; даже голенища их сапог украшали золотые кисточки. Голоса мужей становились громче и гуще, заполняя двор. Расправив плечи, я подтянул пояс, поглядел на юнца с едва пробивающейся бородой и начал считать по пальцам года.
На двор вступил полководец Талос, сын юных дней моего деда, которого родила жена вождя, захваченная в бою. На нем было все самое лучшее: призовой шлем с погребальных игр в честь верховного царя Микен,[5] изогнутые кабаньи клыки и костяные пластины, прикрывающие голову и щеки, и оба меча – длинный с хрустальным яблоком, который он иногда позволял мне извлекать из ножен, и короткий – с выложенной золотом сценой охоты на леопарда. Мужи приложили древки копий к бровям. Талос пересчитал их глазами, а затем отправился доложить моему деду о том, что они готовы. Скоро он вышел и стал на больших ступенях перед величественной колонной, поддерживавшей притолоку, и, выпятив вперед бороду – словно нос военного корабля, – прокричал:
– Бог шествует!
Все повалили со двора. Я вытянул шею, чтобы посмотреть, однако в этот самый миг явился личный слуга моего деда и спросил у служанки матери, готов ли господин Тесей сопровождать царя.
Я предполагал, что буду находиться при матери. Так, по-моему, думала и она сама. Однако она велела передать отцу, что я уже готов и меня можно позвать, когда я понадоблюсь.
В Трезене она была верховной жрицей Матери Део. Во времена предшествовавшего нам берегового народа этот сан сделал бы ее самовластной царицей, и, если бы мы совершали жертвоприношения у «камня скорби», никто не шел бы впереди нее. Но Посейдон – супруг, а значит и господин Матери Део, и в день его празднества мужи идут первыми. Поэтому, услыхав, что мне предстоит ехать с дедом, я почувствовал себя взрослым.
Я побежал на стены, выглянул между зубцов и оттуда увидел, за каким богом следуют люди. Они выпустили на волю царь-коня, и он, вольный, несся по равнине.
В нижнем селении все тоже приветствовали его. Конь бежал через общинное поле, ломая высокие колосья, но никто не поднимал руки, чтобы остановить его. По бобовому и ячменному полям он направился было к поросшему оливами склону, однако там стояли мужи, и конь повернул.
Пока я следил за ним, внизу, в опустевшем дворе, загрохотала колесница моего деда. Я вспомнил, что мне предстоит поездка в ней, и заплясал на террасе от радости.
Меня проводили вниз. Эврит-колесничий был уже на своем месте, замерший словно изваяние – лишь мышцы на руках чуть подрагивали, удерживая коней, – в короткой белой тунике и кожаных поножах, длинные волосы перевязаны на затылке в пучок. Он поднял меня на колесницу, и мы стали ожидать деда. Мне не терпелось увидеть его в доспехах, потому что в те дни он был еще высок. Последний раз я гостил в Трезене, когда деду исполнилось восемьдесят; он сделался легким и сухим, как сверчок, поющий у очага. Я мог бы легко поднять его на руки. Он умер через месяц после смерти моего сына, когда ничто более не удерживало его на этом свете. Но в ту пору он был рослым мужчиной.
Дед вышел наконец в своем жреческом облачении и с лентой на голове, в руке его оказался скипетр, а не копье. Взявшись за поручень, он поднялся на колесницу, вставив ноги в опоры, и велел трогать. Мы загрохотали по мощеной дороге, и, даже если бы у него на голове не было лент, всякий, без сомнения, признал бы в нем воина. У него была непринужденная осанка опытного солдата, привыкшего, стоя в колеснице с оружием в руках, ехать по бездорожью. Когда мне случалось сопровождать его, я всегда стоял слева; дед вышел бы из себя, если бы кто-то оказался перед его копьеносной десницей. И тень отсутствующего щита как бы хранила меня.
Увидев безлюдную дорогу, я удивился и спросил у деда, куда все девались.
– Они в Схерии,[6] – отвечал дед, придерживая меня за плечо на колдобине. – Ты будешь присутствовать при обряде, потому что тебе самому скоро предстоит служение богу в качестве одного из его слуг.
Новость удивила меня. Я попытался представить себе, в чем состоит это служение, и вообразил себя расчесывающим ему челку или ставящим перед ним амброзию[7] в золотой чаше. Но он был и Посейдоном синекудрым, гонителем бурь, и огромным черным земным быком, которого, как я слышал, критяне кормили юношами и девушками. И спустя некоторое время я спросил у деда:
