а женщины — красотой и прекрасным голосом, самой природой предназначенным для исполнения болеро; мечтательные и стройные, они одинаково искусно вальсировали и блистали в танго; в юности Альма Сантакрус стала королевой красоты в своем родном городке Сан-Лоренсо, а сестры ее были избраны принцессами. Хесус же, младший ребенок в семье, не обнаруживал с родственниками ни малейшего сходства ни со стороны внешности, ни в отношении характера: низкорослый, щуплый, с пепельно-серой кожей, не отличался он ни практичностью, ни какими бы то ни было успехами, зато был скандалистом, игроком и бабником; в молодости зачитывался памфлетами Хосе Марии Варгаса Вилы и обожал поэтические творения певца смерти Хулио Флореса, наиболее корявые строки которого любил цитировать по памяти:
Череп ему вскрыли пилой,
вытрясли оттуда мозги,
охладевшее сердце
вырвали из груди…
В общем, у сеньоры Альмы Росы де лос Анхелес Сантакрус в связи с великим торжеством семейства Кайседо никакой ассоциации с Хесусом не возникло, к тому же она просто не вспомнила о его существовании — да и с какой стати ей о нем вспомнить? — ведь единственным, что ее заботило, был их юбилей.
И вот она сидит в своей спальне, на краешке супружеской кровати, как и ее муж: каждый на своей стороне; ей пятьдесят два, ему — шестьдесят; оба пробудились в объятиях друг друга, скорее из-за обычного для Боготы холода, чем вследствие взаимной нежности, хотя оба не преминули изобразить внезапно нахлынувшее на них страстное желание, будто пародируя то, что в молодости доставляло им такое наслаждение; поначалу супруги думали отпраздновать свой юбилей в Греции, где побывать им до сих пор так и не привелось, однако таможни и аэропорты показались им слишком утомительными, и родился замысел грандиозного праздника. Теперь они перебирали в уме друзей и родственников, которым предстоит отметить с ними этот день; и если оба, затеяв помпезное торжество, оказались его виновниками, то, по крайней мере, виновниками счастливыми. Супруги уже были близки к тому, чтобы распорядиться подать завтрак в постель, когда в их спальне неожиданно появилась Италия, пятая из шести дочерей: ей было девятнадцать, то есть на два года больше, чем Уриэле. Девушка остановилась и, ни слова не говоря, подняла взгляд на родителей. Она не поздоровалась, так и стояла столбом, в пижаме, до крови кусая губы, а по щекам ее катились слезы. Родители, толком еще не проснувшись, с нескрываемым изумлением глядели на дочь — не кошмар ли это? что делает здесь Италия, чего ради она льет слезы и молчит, ни дать ни взять Магдалина? — ведь они привыкли думать, что именно эта их дочь самая счастливая и красивая, самая желанная и любящая, самая балованная и откровенная, с этим ее трогательным, как у теленка, взглядом.
— Что это с тобой? — вопросила Альма Сантакрус, пока ее супруг, многоопытный магистрат[2] Начо Кайседо, пыхтел, всовывая ноги в домашние тапки.
— Я беременна, — ответила Италия, заливаясь слезами пуще прежнего.
2
— Уриэла, лапочка, не угостишь ли меня чашечкой кофе? Дело-то нешуточное — тащиться сюда через полгорода на своих двоих за-ради того, чтоб только поздороваться с родственничками да поинтересоваться их самочувствием: у меня ж теперь и ноги ноют, и голова горит, и в сердце покалывает. А как дела у Альмы да как там твои сестренки? А магистрат уже на ногах? Давай, виноградинка ты моя, спускайся, да открой дверь, да проводи меня в кухню — мне бы горяченькой похлебки. К тому же заметь, я не претендую на столовую, удовольствуюсь и кухней, похлебка-то все равно одна.
— Не слишком удачный день для визита к маме. Сегодня у них с папой юбилей, будет вечеринка, гости придут, а вы и сами знаете, дядюшка, как она нервничает, стоит ей только вас увидеть. Лучше завтра.
— Вечеринка, говоришь, юбилей? Ай, Уриэла, а с чего это ты со мной на «вы»?
— Да вы и сами, дядюшка, знаете, что в Боготе мы друг другу то тыкаем, то выкаем — зависит от настроения, от погоды за окном, да и вообще как бог на душу положит.
— Что это значит — «сами, дядюшка, знаете»? Что я должен такое знать? Мне по меньшей мере необходим кофе, а еще несколько золотых монеток — на автобусный билет да на хлеб насущный. Я что, по-твоему, слишком многого прошу? Иди-ка да скажи своей мамочке, что к ней гость и в жилах его течет та же, что у нее самой, кровь.
— Нет, дядя, так не пойдет, ради вашего же блага. Идти к ней с известием о вашем визите я боюсь.
— Ты сказала «боюсь» или «тащусь»? Мне больше по вкусу «тащусь». Ах, будь я таким, как раньше, как в молодости, будь я владельцем автотранспортной компании, наверняка оказался бы первым гостем; но вот незадача — сглазила меня одна недобрая женщина, и все мои двенадцать грузовичков попадали один за другим в пропасть, от чего я так никогда и не оправился; меня преследовали, меня душили, меня превратили в очередного голодного оборванца этой страны, так что тебе стоит пригласить меня в кухню? Еще раз: на столовую не претендую; дом у вас такой большой, что твой город: два этажа, чердак, где прекрасно до самой смерти мог бы жить твой дядюшка Хесус, двор с алтарем и столом для пинг-понга, два сада: палисадник спереди, большой сад внутри, два входа, парадный и черный; так что я просочусь потихонечку со стороны двора, проскользну через заднюю дверь, ты меня покормишь, одаришь парой-тройкой золотых монеток, которые, я уверен, наверняка у тебя где-нибудь под рукой, и я сразу же смоюсь. Сегодня ты — мне, завтра я — тебе, Уриэла, какой мерой меришь, той и тебе отмерено будет. Ты девочка добрая, честная, всегда правду говоришь, что всем хорошо известно, посему и я скажу тебе со всей откровенностью: ноги мои дрожат, сердце ноет, да ты и сама, если присмотришься, можешь разглядеть на шее у меня сонную артерию — вот она, видишь? синяя такая, — и она надувается, я вот чувствую, дрожит и того гляди лопнет, сию же секунду лопнет, чистая правда!
Указательным пальцем дядюшка Хесус тычет себе в шею. Уриэла наклоняется.
— Отсюда не видно, — сообщает она. — Вижу только, что рубашка у тебя измазана чем-то желтым — это что, горчица?
— Ай, виноградинка, это горчица из последнего хот-дога, съеденного год назад.
— Ладно, идите тогда к заднему входу, дядюшка. Я вас впущу. Скушаете свою похлебку, выпьете свой кофе, я
