от небес — как птицы, когда пьют, — вылизал гущу со дна кастрюльки, потребовал добавки, дожевал то, что оставалось во рту, сглотнул, рыгнул, выдохнул и встал на ноги.
— Теперь я пошел, — проговорил он.
И покачнулся.
Смутившись, слуги, словно сонм призраков, вернулись к работе. Дядюшка Хесус неверной походкой направился к выходу. Вдруг он развернулся и неуверенно проговорил:
— Кажется, я умираю.
Уриэла прикрыла глаза, потом вновь открыла: ну почему, почему именно с ней такое должно было приключиться?
— Дядя, — сказала она, — я провожу вас до дверей.
— Проводишь, но не сейчас, — возразил ей Хесус. — Сначала дай мне поспать. У меня будет сиеста, после чего я возобновлю свой путь на край света.
И, ко всеобщему изумлению, направился в угол кухни, в закуток возле печки, свернулся в клубок на полу и провалился в глубокий сон — так, по крайней мере, всем показалось.
Старая кухарка Хуана Колима поняла, что девочке Уриэле с дядюшкой не справиться; «ни за что ей его не добудиться», — твердила она себе под нос и, недолго думая, поднялась в комнату своей сеньоры, чтобы по секрету той обо всем сообщить. Без лишних церемоний вошла она в спальню и даже не заметила Италии, сложенной пополам в кресле перед отцом. Хуана Колима подошла к сеньоре и шепнула ей на ухо страшные слова:
— Заявился ваш братец Хесус, сказал, что сейчас умрет, и улегся спать или умер у печки.
Никогда еще ни один женский вопль не обладал такой силой, как немой крик, вырвавшийся из груди Альмы Сантакрус.
— Боже ты мой, — шепотом возопила она. — Только этого мне сегодня и не хватало.
4
Франция, старшая из сестер Кайседо, которой на днях стукнуло двадцать семь, сидела у себя в комнате за письменным столом, в центре которого красовалась рамка с фотографией Родольфито Кортеса, ее суженого, о помолвке с которым и матримониальных планах знали только сестры и ее лучшая подруга Тереса Алькоба.
Девушка в очередной раз просматривала полученный у нотариуса перечень документов, необходимых для смены имени. Из всех дочерей магистрата она первой взбунтовалась против своего имени, данного ей родителями. Другого она пока что не выбрала, да ей, собственно, было не слишком важно, станет ли она Лусилой, Хосефой или Марией; она всего лишь хотела как можно скорее сменить свое, избавиться от абсурдного имени Франция, порождения бог знает какого горячечного бреда, какого безумного каприза, вспыхнувшего в мозгу ее отца; бывают же и не безумные капризы, думала она.
Магистрат Игнасио Кайседо не придумал ничего лучшего, как называть своих дочек именами страны или города, где каждая из них — с интервалами в два года — была зачата.
Франция звалась так по той причине, что именно во Франции Начо Кайседо и Альма Сантакрус наслаждались медовым месяцем: на упругих кроватях в Париже и на пышущих жаром в Марселе. Вторая дочка стала плодом любви, освеженной в Португалии, и по этой причине звалась Лиссабона; третья получила имя Армения по названию центра провинции Киндио[3] четвертую из сестер нарекли Пальмирой по имени города в провинции Валье-дель-Каука, пятую — Италией. Избежала участи быть названной в честь какого-нибудь города только Уриэла, и удалось ей это исключительно по той причине, что в канун появления девочки на свет матери ее приснилось, будто к ней явился архангел Уриэль с известием, что сновидице предстоит узреть Господа в образе блистательного цветка. Вследствие чего при крещении дочки сеньора Альма настояла — к вящему изумлению сеньора Идальго и магистрата — на имени Уриэла. Вот так, каким то чудом, спаслась Уриэла, поскольку в противном случае ей бы досталось имя Богота.
Эта прихоть, или экстравагантная выходка, а по мнению кое-кого из родственников, не более чем временное помешательство — называть дочерей именами стран и городов — для самого магистрата было делом совершенно естественным. В юности он, как и другие представители своего поколения, почитал себя поэтом, а быть поэтом означает не что иное, как отличаться от всех остальных, как в хорошем, так и в плохом. Единственным, что сохранилось у магистрата от той юношеской болезни, оказался поэтический способ выбора имен дочкам. В других отношениях он был полноценным юристом, ничем не отличавшимся от любого из многочисленной армии законников страны — что признавал и сам Игнасио Кайседо, — от всех тех, кто изучал право вовсе не для того, чтобы вершить правосудие, а с целью его попирать. При этом практикуемые им неправедные решения были не столь возмутительны, и он пользовался репутацией честного специалиста по уголовным делам, будучи автором докторской диссертации, удостоенной специального отличия в коллегии адвокатов, — «Законность и необходимость экспроприации земель индейцев в пользу государства». Он водил дружбу с видными политиками, в число которых входил и экс-президент республики. Да он и сам был политиком, членом консервативной партии, и в день убийства лидера либералов Хорхе Эльесера Гайтана, случившегося в 1948 году, разъяренная толпа чуть было его не распяла, причем буквально; это случилось в одном из портовых городов на Тихоокеанском побережье, «названия которого я не желаю вспоминать», говаривал он.
Игнасио, или Начо, Кайседо снискал заслуженную славу красноречивого оратора, философа и провидца: он не упускал случая поговорить о том, каким станет мир через десять, двадцать и даже сто лет. Его выступления в Верховном суде, где он блистал интеллектом, удостаивались аплодисментов не только консерваторов, но и либералов; он силился примирить депутатские фракции и радел о народном благе, каковые усилия неизменно оценивались высоко именно потому, что никогда не увенчивались успехом, однако, как он сам говорил, к нему следовало стремиться, чтобы соблюсти приличия.
И хотя в эту пятницу, день родительского юбилея, у Франции не было времени на подготовку ходатайства о смене имени, она пообещала себе заняться этим делом в ближайший понедельник с утра; «какие-то считаные часы осталось мне быть Францией, — думала она, — а потом меня будут звать… не знаю как, но уж точно не как сейчас».
А еще на столе ее лежал маленький желтый конверт с ее именем и адресом. До сих пор он как-то не попадался ей на глаза; на почтовом штемпеле виднелось число недельной давности; «промашка Ирис, — подумала девушка, — не вручила мне лично в руки корреспонденцию, а ведь это могло быть известие о чьей-либо смерти, а я ни сном ни духом, целую неделю знать ничего не знаю; впрочем, от куда у меня такие мрачные мысли, кто же мог умереть?»
Франция, девушка стройная и хрупкая, как и ее сестры — всех их отличало изящество, подчеркнутое
