Почти полстолетия жизни исканий и увлечений.
Почти полстолетия любви, упорной и упрямой, любви безраздельной к камню, к безжизненному камню природы, к самоцвету, к куску простого кварца, к обломку черной руды! И за эти многие десятки лет он научился языку этих безжизненных и мертвых тел, он познал многие тайны их существования, зарождения и гибели, он сроднился с их природой, таинственной и скрытой, с их великими законами гармонии и порядка.
И и кажущемся хаосе окружающего его мира он увидел, наконец, величайшие законы мировой гармонии, того созвучия всего и всех в мире, о котором говорили древнегреческие философы, и особенно Пифагор, космоса, как величайшей идеи порядка, красоты и мира, слитых воедино и этом слове! И он понял, что неразрывными узами связаны судьбы природы с судьбой человека и что познание природы есть одип из самых могучих рычагов на пути победы человека над миром.
Так, одно за другим, как птицы или, скорее, стрекозы, проносились перед ним воспоминания о прошлом, они теснились в беспорядке, вне времени и пространства, сплетаясь и переплетаясь то в развернутые ленты законченных картин, то в отдаленные обрывки, случайные, без начала и без конца. И замечательно, как это прошлое менялось в зависимости от настоящего, окрашивалось новыми красками...
Он записывал их, эти искры прошлого, сначала в темные зимние вечера, среди снежных бурь сосновых лесов, он кончал весной, той дышащей жизнью весной, когда кажется - даже мертвые камни горят более ярко, он писал, когда летнее солнце казалось растворенным во всей природе, в море, светлом, спокойном, в небе, залитом солнцем, в яркой листве, во всех пережи ваниях, мыслях, чувствах, исканиях, когда просыпаются новые силы к борьбе за светлую жизнь, когда, силь ный и уверенный в самом себе, хочешь сбросить годы вместе со старым другом - чешским пледом.
И, вспоминая прошлое, он понимал, что из этого прошлого мы должны взять только то, что нам нужно, взять его так, чтобы прозорливее смотреть в будущее и безраздельно отдать этому будущему свои силы и свою жизнь!
ЧЕРНОЕ
И БЕЛОЕ
Гудки, рудки, телеграф в машину: малый ход - есть задний, - снова протяжный гудок. А так еще хочется спать, хотя яркие лучи солнца врываются сквозь жалюзи кабины большого черноморского теплохода! Потом начинается возня на палубе, шумно спускают трап, мерно стучат моторы кранов, и слышно, как из глубоких трюмов выгружаются машины, мешки, тюки, а в другие грузятся сотни ящиков мандаринов табака, чайного листа...
"Вира, вира помалу, майна!" - доносятся знакомые с детства слова черноморских пристаней...
Солнце и звуки не дают заснуть, зовут па палубу, на берег земли.
Да! Это Поти. Углом разошлись громады цепей: снежной преградой стоит на севере Кавказский хребет, отдельными пиками высятся белые вершины турецкого Трапезунда, а между ними зеленая равнина Колхиды, залитая водами Риона, Колхида аргонавтов, будущая жемчужина кавказских предгорий!
Уже вытягиваются к небу громадные эвкалипты с их нежной листвой, благоухающие магнолии наполняют воздух острым запахом белых цветов, "золотистожелтые нветы мимозы приносят в марте первое весеннее приветствие из Колхиды на снежные улицы Москвы".
Выстраиваются правильными рядами, как атомы в кристалле, деревья мандаринов и лимонов, по склонам холмов - зеленые бугорки чайных кустов, снова в том же строго геометрическом порядке, заимствованном человеком из великих законов кристаллов.
Солнце ослепляет еще заспанные глаза, сверкает и переливается синее море, сверкают вершины хребтов, и вдруг... две необычные картины приковывают наше внимание. Налево, как конусы маленьких вулканов, один за другим вдоль каменного мола высятся массы буро-черной земли. Огромные экскаваторы медленно, гордым движением своих пастей захватывают из вагонов тонны руды, высоко поднимают ее к небу, потом со скрежетом изрыгают черным дождем на вершину конуса. Но к ним протягиваются и другие пасти.
Они, в свою очередь, захватывают так же спокойно и медленно черную землю, тихо поворачиваются к грязным "иностранцам", стоящим некрашеными и немытыми у прикола, и с шумом и пылью опускают бурочерную землю в глубину их черных и темных трюмов.
Из белоснежных известняков Чиатур привезена сюда дорогая марганцовая руда 3 - лучшая в мире, и пароход за пароходом заполняют свои трюмы черной землей, чтобы везти ее на металлургические заводы разных стран мира.
И мирный и тихий марганцовый осадок мирных и тихих морей будет поглощеп расплавами железа в пылающих и шипящих печах металлургических цехов, и новый металл, твердый и жесткий, родится из черной земли.
...И не отрывается глаз от медленных движений экскаваторов, отправляющих спокойно и величаво тысячи тонн марганцовой руды в новую, бурную жизнь.
По справа от пас, за горой ящиков с мандаринами и грудами мешков с мукой, другая картина привлекает внимание.
Из парохода медленно и тихо извлекает экскаватор белоснежную муку. Он бережно поворачивается, как бы на цыпочках, и, бережно открывая свою пасть, бросает белый песок на пристань... И растут белые конусы, ослепительные на южном солнце, белые конусы муки, привезенные на пароходе "Рошаль". Я читаю под кормой имя города, хозяина парохода: "Ленинград", и мне делается понятной и загадочная мука и ее пути. Это апатит, химически претворенный в ценное удобрение на ленинградских заводах, это апатит камень плодородия, камень великой кировской земли, камень фосфора, без которого нет ни жизпи, ни мысли 4.
И он пришел сюда из жерл хибинских вулканов, вынесенный горячими парами и расплавами из глубин земли и ее магм, он пришел сюда после бурных дней своего рождения, пришел для мирного труда.
Скоро развеется и рассеется белая мука апатита по полям и садам новой Колхиды, давая жизнь и силу ростку, наполняя сахаристым соком цитрусы, выгоняя зеленые листики чайного куста.
Так скрещиваются в Потийском порту пути марганца и фосфора, пути двух различных атомов природы.
Менделеевская таблица дала им два номера - 25 и 15: черному 25 и белому 15, два нечетных номера- числа вечно кружащихся вокруг них электронов.
Всюду они избегают друг друга, всюду расходятся их пути, - в глубинах ли магм земных недр, на земной ли поверхности, в технике ли человека.
Только издали переглядываются в Потийском порту черные и белые конусы их судьбы различны в истории природы и человечества: номер 25-друг номера 26, железа, металла войны, номер 15 - друг номера 19, калия, атома жизни, мирного роста природы...
Долго-долго с палубы уходящего в Батуми теплохода следим мы за этими двумя картинами, и великие Законы природы сливаются в воображении в одну старую и вечно юную сказку, - в ней нет начала и нет конца, а есть лишь вечная смена борьбы и покоя, исканий и отступлений, войны и мира, жизни и смерти.
Чайки своими белыми крыльями почти задевают нас, мерно и уверенно работают машины теплохода, тихие синие волны с белыми гребешками бегут на восток...
СААМСКАЯ
КРОВЬ
Мой отряд ушел далеко на восток, в низовья Тульи, там готовят нам переправу в Ловозерские тундры, чинят карбас, собирают сведения у Петра Галкина, поджидают погоду.
Я спешу один догнать отряд, дорога до Купявра хорошо знакома, а там, на берегу Малого озера, я должен встретить нашу старую знакомую - саами Аннушку - и с ней пойти дальше через перевал Лявайока на реку Тулью. В лесу, вдоль склонов Путеличорра, видны наши зарубки, по ним идешь так легко и уверенно. Налево маячит гладь Большого Кунявра, справа высятся обрывы Хибинских тундр 5.
Солнце начинает безжалостно пригревать, какая-то усталость гнетет все тело, - очевидно простудился в дороге, - мешок за плечами тянет к земле, а десятьпятнадцать километров пути кажутся целой сотней.
Иду как-то неуверенно, утомленно, только зарубки подбадривают и заставляют быть постоянно начеку.
Вот известный мне поворот влево, потом опрокинутая старая сосна, не ошибись! Снова зарубка справа, потом шесть зарубок прямо, ну, а дальше очень просто - крутой поворот налево к бурной реке, а на ней челнок, выдолбленный из ствола.
Все в порядке! Вот она и река, вот и челпок, а на том берегу стоит сама Аннушка, машет руками и готовится к переправе.
- Задалась я второй день, уж чего случилось? - затараторила она, поворачивая ловким движением челн к левому берегу реки.
- Я, видишь, немного заболел дорогой, пойдем скорее в вежу и попьем горячего чаю.
Мы пошли нарядным сосновым леском к знакомому месту лопарской вежи, вернее шалаша-куваксы - из жердей, - перекрытого старыми, рваными мешками и чем-то, что было раньше брезентом. Снизу от ветра шалаш был защищен ветками елки и обложен мхом, посредине горел огонь, застилавший своим дымом верх вежи и медленно выходивший через отверстие наверху.
