Они же выбрались из толпы, у моста через Неглинку остановились.
– Пока царь воюет, Никон стал единственным властителем в Москве. По нему видно, уже полагает себя важнее царя, – вполголоса заметил товарищам вышедший к мосту первым.
Он был коренастым, жилистым и крепким в кости мещанином, с лицом решительным, украшенным под левым голубым глазом рассасывающимся синяком. По поведению он казался задиристым, готовым по любому поводу влезть в драку, за что и получил кличку Задира.
– Никон-то и раньше не любил смирять себя, – с кивком головы рассудительно согласился тот, кто выбрался из толпы следом. Он слегка горбился и начал пощипывать ровно остриженную русую бородку, что было признаком его погружения в задумчивость. – А теперь, забывая, что избран в патриархи царской поддержкой, хочет видеть только чужую кротость, в том числе и царя. Над собой же не желает знать никакой узды. Даже божьей.
Прозванный Расстригой, он знал, что говорил. Его из монахов выгнал сам патриарх за излишнюю любовь к вольным пересказам греческих философов и за открытое отстаивание старообрядческих взглядов. Третий их товарищ, который был бы неприметным, если бы ни глубоко посаженные лукавые глаза, влажные и чёрные, тоже был расстригой, но добровольным, бежал из Печерской Лавры в Киеве. Прозвище Черкас пристало к нему лишь за отсутствием лучшего.
– Скажешь тоже, узды, – произнёс он с малороссийским говором. – С патриархов его нельзя скинуть до смерти, и не подотчётен никому. А царь перед ним мальчишка.
– Пора бы царю зрелым мужем стать, – охотно поддержал его Задира. – Надеюсь, война сделает из него бойца, а не умного зайца, который хочет сделать, как лучше, а духу на это не хватает.
– Ты не справедлив, – возразил Расстрига. – У него много задатков хорошего государя.
– Разве ж я возражаю? – пожал широкими плечами Задира. – Плохо бы нам пришлось, если б это было не так. Вольнодумство очень уж опасная и малодоходная подруга. Если с голоду от любви к ней не окочуришься, то вполне можешь попасть в острог, а то и на пытку и казнь.
Он смолк, так как Расстрига и Черкас с неодобрением посмотрели ему за спину. Обернулся и увидал, что из окна стоящей за Воскресенским мостом зелёной кареты знатного вельможи показалась голова накрашенной девицы в белом парике.
– Кучер, пошёл! – громко распорядилась девица в сторону козел.
Голова её от рывка мужской руки оказалась внутри, она завизжала на коленях грубо втянувшего её боярина, а её товарка весело расхохоталась в ощерившееся в пьяном смехе боярское лицо. Кучер дёрнул вожжи, и лошади покатили карету дальше.
– Кто это? – отступив от толпы, робко обратился к вольнодумцам белобрысый мещанин с искренним удивлением малознакомого со столицей провинциала.
– Кремлёвский дворецкий. Бывший, – лениво объяснил Задира. – Князь Львов. Отъявленный мошенник и казнокрад.
– Всех дельных царь Алексей на войну увёл, – провожая карету взглядом, неодобрительно проговорил Расстрига. – А Москву оставил на произвол своры Милославских, Львова, да Морозова.
– Правильно сделал, – отозвался Задира. – Если с ним дельные, война их сплотит, приучит к крови. А вернутся, сцепятся с этими уже по иному. Будут не блохами кусать, как прежде, а злыми псами хватать за ненасытные глотки.
Карета подкатила к въезду в Боровицкие ворота, и десятник стрельцов дозора, как положено, заглянул внутрь. Князь Львов не обращал на него ни малейшего внимания, он крепко удерживал льнущую к бархатному и расшитому золотом кафтану девицу, обнимал её крупными пальцами в перстнях с красными, синими, зелёными камнями, а в это время её с ужимками щекотала подруга, и они все трое хохотали до одури. Десятник не посмел задавать вопросов, махнул стрельцам рукой, чтобы пропустили, и карета проехала за ворота.
Проводив её взорами, пока она не пропала из виду за стенами Кремля, Расстрига и Черкас направились от моста к Кожевенной слободе. Задира же вдруг заметил парня с длинными пегими волосами и в кое-как залатанном сером кафтане, тот небрежно пристроился сзади подошедших к охвостью толпы ганзейских купцов. Задира отстал от приятелей и приостановился. Парень ловко протиснулся к иноземцам и быстро полоснул коротким ножом по сюртуку камзола толстого ганзейца, не моргнув глазом, сунул под кафтан выхваченный холщовый кошель и сразу ужом пролез между толпящимся простонародьем. Оказавшись на безопасном расстоянии, он гордо выпрямился, направился вразвалку к другой ватаге купцов, небрежно кивнув тёмноволосому чиновному дьяку возле церкви. В дьяке том Задира признал Барона, одного из важных чиновников разбойного приказа, царской службы по преследованию воровства и разбоя. Увидав, что за ним наблюдает посторонний, дьяк ничем не выдал, что кивок воришки предназначался ему. Отвернулся от парня, и тот, как будто согласно его незаметному знаку, юркнул за придел церкви. А среди ганзейских купцов началась толкотня, ругань.
– Воры! Ограбили! – картавым произношением корёжа слова, завопил чей-то истошный голос, разволновав окружающих. – Держи их!
Задира с живым любопытством наблюдал за суматохой, однако ни словом, ни делом не вмешивался.
– Так, – пробормотал он себе под нос по поводу дьяка. – Барон уже и не скрывает, что спелся с ворами.
Качнул головой, принимая это к сведению, и скорым шагом поспешил вдогонку товарищам.
Тишина застоялась в малолюдных царских палатах Теремного дворца, как вода в лесном болоте. Гулкие шаги сопровождаемого непристойной свитой князя Львова отчётливо разносились под сводами. Они будто вспугивали в затемнённых проходах и помещениях, на освещённой от большого окна лестнице похожих на людей дневных привидений, которые не хотели с ним связываться и безмолвно растворялись, исчезали, где только возможно было укрыться и спрятаться.
Лишь стрельцы с наточенными протазанами застыли навытяжку у дверей тронных палат, что ничуть не смутило князя. Он пинком распахнул золочёные резные двери, шумно перешагнул через порог и на нетвёрдых полных ногах затопал прямо к царскому трону. Поднявшись тремя накрытыми пыльным ковром ступенями, он брякнул ножнами сабли о трон, обвалился в него и расположился, как ему было удобнее.
– Эй, вы?! – громко позвал он, и в палату мимо стрельцов впорхнули обе девицы в париках; они казались напуганными собственной дерзостью и словно ожидали, что их вот-вот схватят и посадят в тюрьму. За ними так же неуверенно показались скоморохи и медведь на кожаном поводке, которого удерживал смугло-чернявый цыганёнок. – Садитесь!
Он небрежно указал девицам на лавки бояр. Они с натянутым смешком устроились у стен.
