уверенно крутить баранку, сигналить растерявшимся пешеходам, чтоб те шарахались от горячей машины в сторону, на обочину, и все бы говорили: «Ах, как хорошо, что у нас есть свой шофер!»
Однако повестка с лиловой печатью оказалась сильнее меня и колхоза. Да, кажется, дядя обрадовался ей: все земляки-ровесники уже воевали, и ему было совестно, что его посчитали хуже других, не сразу о нем вспомнили.
В день расставания он не проронил ни слезинки. Сколько ни упрашивали его хоть немножечко выпить, хотя бы пригубить, наотрез отказался, отшутившись, что ни он, ни его машина никогда спиртным «не заправляются». С утра сделал несколько ездок — перевез веялку на ток, бревна к недостроенному складу, еще что-то возил, а после пообедал вместе с нами, родными, долго мыл и чистил машину, придирчиво осматривал мотор, что-то подкручивая в нем, и затем прокатил в кузове всех, кто пожелал этого, кто пришел его проводить, — три раза объехал деревню.
Пожимал руки; поцеловал меня, приподняв за локти, потом жену Насиху — и улыбался, сверкая белыми зубами, особенно заметными на его смуглом загорелом лице. По-прежнему шутил:
— Жив буду — на этой же машине прикачу, а коли не вернусь — и машина наша пропадет, тогда я уж не ответчик за нее, не обижайтесь!
Насиха-жинги[1] порывалась проводить его до военкомата, однако он не позволил:
— Сколько ни провожай — все равно расставанию быть, душа моя. Уж лучше у родного дома…
Завел машину, и она, обдав нас жаром мотора, рванулась с места, быстро скрылась за поворотом…
Я верил, что мой Искандер-абый крепко поддаст фашистам: хоть ростом он не очень высок, но по силе мало ему в округе равных. Первый батыр сабантуя. Всех, кто выходил бороться с ним, положил на лопатки. Двухпудовыми гирями по утрам играет, словно волейбольным мячом.
И уезжал ведь — шутя, посмеиваясь…
А мама и Насиха-жинги неутешно плакали. В особенности жинги. Я не знал, как утешить их; сказал:
— Но не всегда ж он будет на войне, вернется! Чего реветь, когда сам абый смеялся… Повоюет — приедет!
Мама, оторвав ладони от красного, опухшего от слез лица, печально проговорила:
— Ай, сыночек, мал ты еще, потому недопонимаешь, какое это горе — война.
— Объясни тогда, мама.
— Лучше б никому из нас этого не знать… Подрастешь — поймешь, если, конечно, ничего не случится с нами…
— Что может случиться?
— Всякое.
И замолчала.
А рыданиям Насихи-жинги не было конца.
Она забылась сном только тогда, когда выплакала все свои слезы и не могла выговорить уже ни слова.
В тот день мне казалось, что Насиха-жинги не сможет прожить без дяди Искандера даже месяца: или умрет от тоски, или сойдет с ума. Я очень жалел ее.
Но нельзя, оказывается, предугадать, что может быть в жизни завтра…
Ждать не пришлось…
Снега долго не было, а морозы в ноябре стояли лютые. Промерзшая насквозь земля звенела под ногами, как железо, навевая своим голым, безжизненным видом ощущение еще большего холода, проникавшего уже не под одежду — в души.
В один из таких промозглых, хлеставших студеным порывистым ветром вечеров маму вызвали в правление колхоза. Боясь остаться один, я пошел с ней.
Ветер сдирал с дороги сухую морозную пыль и швырял ее в нас; отчаянно скрипели, роняя обломанные ветки, черные деревья.
В колхозной конторе перед коптившей семилинейной лампой, скудно освещавшей помещение, одиноко сидел наш новый председатель дядя Самат.
— Вот что, товарищ Магсума, — сказал он строго, — сегодня из района поступило указание отправить людей на окопные работы. Так…
Дядя Самат попытался, не вставая с места, дотянуться до шкафа, как делал это прежний председатель, однако из-за маленького роста ничего у него не получилось: стул покачнулся, он едва не упал с него. Заметно рассердившись, дядя Самат подошел к шкафу, взял оттуда с полочки какую-то бумагу и, снова усевшись за стол, с прежним сердитым видом посмотрел на нас совиными, подслеповатыми и круглыми, глазами. В голосе его тоже была сердитость:
— По разнарядке из нашего колхоза должны поехать на рытье окопов двадцать один человек. Тебя, товарищ Магсума, тоже включили в список. Ступай домой и начинай готовиться! Отправка послезавтра утром.
Мама растерянно всплеснула руками:
— Как же так?! А что будет с моим хозяйством, со скотиной? Куда я дену своего сына Равиля?
Я от страха потихоньку заплакал, хоронясь за мамину спину.
Как же можно куда-то далеко отсылать ее, маму мою? Ведь вот даже сюда я потащился вслед за ней, лишь бы вечерней порой не оставаться дома в одиночку… Ах он несчастный криворукий черт, всего какой-нибудь месяц сидит в председателях и уже, смотри-ка, что хочет, то и делает! До войны, когда находился в сторожах, никто его не замечал, голоса его не слыхивал. Настоящие мужчины, те, что на фронте теперь, разговаривали — он при них рот боялся приоткрыть, чихнуть ему надо было — робко в сторонку отходил. А сейчас…
Однако зря я, оказывается, глотая слезы, проклинал дядю Самата. Он все обдумал, все предусмотрел.
— Знаем, товарищ Магсума, нужды каждого человека, на то поставлены, — заговорил он веско. — Не тревожься понапрасну: нами уже решено, как быть с тобой. И ты, Равиль, не хнычь, не пропадешь… У тебя, товарищ Магсума, одна корова, кажется, и две овцы?
— Да.
— Будет, значит, так: скот и сына оставишь у невестки своей Насихи, она присмотрит, не чужой вам, поди, человек… а дом запрешь! Да картошку из подполья выгреби — замерзнет…
Я сразу перестал хныкать: впрямь ничего страшного — так можно прожить! Ай да дядя Самат! Что вот только мама на это скажет?
Но мама, несмотря на свой боязливый, стеснительный характер, не торопилась соглашаться. Возразила:
— Чем осложнять все, не проще ль послать на окопы саму Насиху? Детей у нее нет, и моложе, чем я, сильнее… За ее коровой я догляжу.
А ведь на самом деле так: молодец мама!
Однако дядя Самат и тут был готов к ответу: в его мудрой голове действительно каждый возможный ход был продуман до тонкостей.
— Знаем, товарищ Магсума, все знаем… А направить Насиху на трудфронт не можем. Она нужна здесь. Через два дня Галяви уходит в армию, она останется за него завхозом.
Вот тебе на! И дядю Галяви берут воевать, а у него один глаз косит, таких, говорили, не призывают.
— Других разве нет, кроме Насихи, — продолжала упорствовать мама.
— В завхозы? — дядя Самат снисходительно ухмыльнулся. — А кого б ты поставила на этот ответственный пост, товарищ Магсума? Помощником самого председателя
