причем с видом человека, убежденного в том, что без этого противовеса в его жизни он непременно упадет.
Совершенно неожиданно для себя рыжий докер увидел обе очереди перед крейсером. Он замер внезапно в неестественной позе, даже удержавшись какое-то мгновение на одной ноге, и оборвал нечто вроде гимна самому себе на очень громкой и смачной ноте. Вслед за тем, почти тихо, но строго сказал, обращаясь к своей персоне: «Володя!.. Ша!..» — и буквально на цыпочках, пригнувшись, тихо-тихо удалился, неизбежно балансируя. Так выходят из затемненного театрального зала, чтобы не помешать другим, когда выяснилось, что вы попали не на ту пьесу.
Продолжения песни не последовало.
Возможно, что влияние этой очереди сказывалось дальше, чем она воспринималась глазом.
Отметка квитков шла своим чередом.
Организация посадки была четкой и безотказной. За левым плечом старпома стоял главный боцман. Если нужно было, он тихо подсказывал начальству, конечно, только в порядке почтительного совета. Основной своей ролью боцман считал наблюдение за группой притаившихся под трапом рассыльных, которыми дирижировал, как вышколенным эстрадным оркестром, без слов, подбородком, бровями и скупыми движениями пальцев.
Рассыльные, исполнявшие обязанности своеобразных квартирьеров, выступали по одному, подхватывали очередной квиток и его владельца, помогали подниматься по трапу и провожали до помещения, отмеченного карандашом старпома. Если следующим гостем оказывалась дряхлая старушка, старик или молодуха, у которой не хватало рук на все ее ценности, одушевленные и неодушевленные, то есть на ребенка и на «бебехи», — то их провожали сразу два морячка.
В ту сторону, на корабль, они шли, приспособляясь к темпу шага, доступному пассажиру. Обратно летели пулей.
В этой части организация работала без перебоев.
Что касается общего размещения, то окончательные итоги должны были выясниться только к самому концу посадки. И этот предстоящий конец настолько смущал старпома, что он старался о нем меньше думать.
Беда заключалась в том, что никто толком не знал (и в условиях сложившейся обстановки, очевидно, не мог знать), сколько всего окажется людей, подлежащих эвакуации.
Первоначально на совещании у командира корабля речь шла о тысяче пассажиров. Но к концу разговора из городского Совета обороны подоспела записка на листке, вырванном из настольного календаря, которая гласила, что «уже выдано до полутора тысяч квитков» (как назвал председатель Совета пропуска, так они и вошли в эту историю).
Старпому, здесь, на пирсе, следившему, как наращивается хвост у очереди, было совершенно ясно, что выдача квитков продолжается и, возможно, будет продолжаться до момента отдачи швартовов. Между тем точных расчетов для размещения такого огромного количества пассажиров никто и никогда не делал, а рекорды двух ранее проведенных эвакуаций были уже далеко превзойдены.
— Лучше не думать!.. Как-нибудь разместим!
Это не значило, что никакого плана посадки не было. Нет, конечно. Разметка делалась исходя из сравнительного объема отсеков, палуб, кубриков, кают, но... нормы их уплотнения превосходили все официальные лимиты, так же как опыт прошлых походов, и, очевидно, могли быть обоснованы только принципами теории относительности.
В бога старпом не верил. Черта поблизости не было. Поэтому, адресуясь куда-то в пространство, старпом, не останавливая разметки пропусков, которые ему протягивали кандидаты из очереди, продолжал про себя умолять кого-то в безличной форме.
«Разве я многого прошу?
...Только избавить меня от этого проклятого занятия! Не для отдыха и покоя! Не для повышения или орденов!
...Только немного еще пострелять по немцам!
...Только утопить несколько их кораблей и посбивать еще несколько самолетов!..
...Только высадить десант на занятый ими берег и потом — крошить все и всех, до... до самого Атлантического побережья... сбросить в океан... и опять крошить!..»
Следует заметить, что для августа 1942 года мечты старпома были несколько нескромными. Ведь не случайно он участвовал в третьей по счету эвакуации, а не в генеральном наступлении. Но что поделаешь, если он твердо верил, что это наступление будет. И, даже не рассчитывая на союзников, убежденно считал, что оно закончится полной победой. Что делать, если он совершенно искренне жаждал боя? Причем не одного и легкого, показательного, а ждал и жаждал упорных боев, кровавых и смертельных, так как за год войны понял, что с таким врагом иначе не может быть и не будет.
В этот момент подошедшая очередная бабка, желая протянуть квиток, взглянув на лицо начальника, от волнения споткнулась о собственный узел и чуть было не сыграла в воду. Хорошо, боцман подхватил!
«Чего она разволновалась? Стоят же остальные спокойно, как в церкви. Даже на очередь не похоже...
...Но откуда у старика боцмана такая прыть? Вернее — быстрота реакции?.. Ведь он, черт, старше меня годов на пятнадцать, а спит, наверное, не больше, чем я?»
Старпом стал еще мрачнее.
2
Очередь
Внезапно участилась стрельба береговых зениток, и хлопки пушистых разрывов на фоне белесого неба стали постепенно смещаться в сторону порта.
Вслед за тем, после отрывистых звонков и верещания приборов стрельбы кормовых зенитных пушек, почти над головой старпома раздался лязг закрывающихся затворов. Не успел он додумать, что, пожалуй, придется временно приостановить погрузку, — хотя бы потому, что поднимающиеся по трапу проходили в пределах радиуса обметания бортовых зениток, — как хлестнул первый залп.
Задрав голову и разворачивая плечи, старпом пытался, не сходя с места, разглядеть, насколько близко прорвались немецкие самолеты. Однако борт крейсера заслонял для него район воздушного боя.
Почти безостановочно стали хлестать по голове и всему телу выстрелы противовоздушных калибров корабля, и медно зазвякали, катясь по палубе, стреляные гильзы. Но когда он обернулся — никакой очереди из пассажиров не оказалось. Она как будто испарилась. Или ее сдуло первым залпом?
Если же говорить точно, то полностью сохранилось и геометрическое, и «вещественное» подобие очереди. Не было только людей. Очередь поддерживали, оставаясь на своих местах, чемоданы, мешки, баулы и корзины, владельцы которых осторожно выглядывали из ближайших щелей, вырытых на набережной, и — из-за углов портовых строений и штабелей пакетных грузов.
То же самое произошло со второй очередью, стоявшей перед носовым трапом.
Инстинктивно втянув голову в плечи и глубже натянув фуражку, будто это смягчало молотьбу по черепу, старпом вспомнил, как несколько лет назад, выезжая утром из Керчи для осмотра берегового полигона, он с недоумением увидел подобную — «неживую» — очередь на окраине Багерово. Ее составляли бидоны, бутыли и канистры различных размеров, стоявшие цепочкой перед еще закрытой керосиновой лавкой.
К двери лавки с огромным висячим замком вело каменное крыльцо из трех ступенек, почему первые посудины, стоявшие лесенкой и возвышавшиеся над остальными, имели самодовольный, если не гордый, вид — первых в очереди. Людей не было видно.
Благодаря всезнайке шоферу выяснилось,
