матросов.
Молчала в очередь.
Но в ней, хотя и без заметного обмена мнениями, возникла затронувшая почти всех тревога, перераставшая в мучительное беспокойство.
— А вдруг оставшихся на пирсе не возьмут?
— Ведь на корабле и так полно!..
— Конечно, солдат в первую очередь!..
Майор с тростью, опять превратившись в относительно тугую пружину, немного вырос и, подойдя к старпому, четко откозыряв, представился:
— Командир Энской гвардейской стрелковой дивизии майор Соколов. Прибыли на посадку...
При последних проглоченных словах он отогнул рукав гимнастерки и, оголив циферблат ручных часов, одновременно проверяя себя и подтверждая моряку, показал, что прибыли они точно в «ноль-ноль», в соответствии с приказом командарма, назвать которого при посторонних он не счел возможным.
Затем, взяв пакет у адъютанта, стоявшего поодаль, протянул его старпому.
— Я извещен... Но, к сожалению, кроме верхней палубы — ничего предложить не могу...
— Устроимся!
Боцман, из-за плеча своего начальства, почтительно добавил:
— Тентов и брезентов предоставим, опять же и маты...
— Ну, тогда отлично устроимся! Благодарю!
— Ой не говорите... хоть и лето — в море прохлада ночью бывает...
— Боцман прав! К тому же, я вижу, ваши бойцы даже без шинелей!.. Вы извините меня, — понизив голос до конфиденциального регистра, старпом продолжал так, что дальнейшую беседу слышали только боцман и ближайшие рассыльные под трапом, — но я не понимаю двух обстоятельств... В бумагах сказано, что направляется дивизия, а я вижу двести пятьдесят — триста человек... И второе — очень уж вы... налегке.
— Вы абсолютно правы! Разъясняю! Отправляется, так сказать, номер дивизии и кадры ее ветеранов-гвардейцев... для восстановления. Часть органов управления с одной ротой уже на месте, со знаменами (с которыми идем от самого Бреста) и с документами о назначениях, перемещениях и с наградными листами. А вооружение, техника и снабжение — так же как и новые пополнения — уже подготовлены управлением резервной армии и тыла.
И, переходя на простой товарищеский тон, как бы сознаваясь в своей слабости, майор добавил:
— Что задержались — это верно; но я уговорил начальство повременить дней пять-шесть, чтобы собрать побольше своих: отставших, выздоравливающих из госпиталей или приблудившихся к другим частям... И вот видите — какую силу мы с военкомом собрали!
Только теперь скромно сделал шаг вперед и откозырял один из многих, который отличался, может быть, только шпалой со сбитой эмалью и марлевой повязкой под пилоткой.
Майор полуобернулся, приглашая полюбоваться на своих витязей. И хотя только стоявшие поблизости и слышавшие этот необычный разговор подтянулись и приняли почти внушительный вид, общий вид гвардейцев явно не импонировал бы фото- или кинокорреспондентам.
Но майор этого не понимал.
У него на глазах были чудесные и невидимые очки, через которые изможденные воины — все вместе и каждый в отдельности — явственно представлялись ему чудо-богатырями.
Эти очки называются «опытом боевого товарищества». Только через них можно видеть подлинную красоту духа бойцов и командиров. И тем хуже для тех, кто не может без них заглянуть сквозь загар и запыленную гимнастерку (так же как и сквозь замасленную тельняшку).
Большинство из бойцов, у которых во внутреннем кармашке была приколота красная книжечка, майор знал в лицо без всяких очков, еще со времен тяжелых боев на Днепре, затем у Миллерово и позже — под Ростовом.
Ни старпом с боцманом, ни сам майор с военкомом, ни один человек на пирсе или на крейсере не представляли, как много вот этой стрелковой дивизией-батальоном было сделано для будущей победы.
Каждый, повседневный, даже самый малый успех, в виде прошитого из автомата фрица, продырявленного танка или вколоченного в землю самолета, неуклонно, как само Время, уменьшал не только численный состав сил и средств наступавших оккупантов, но одновременно увеличивал в них растущий страх за будущее. Где-то в книге судеб — вернее, в военной канцелярии Истории — велся подробнейший счет материальным и духовным потерям, которыми одураченные фюрером немцы расплачивались за видимое приобретение обширных земель на Востоке. И против каждой графы — обстоятельный счет накапливаемого горя, ненависти и средств противодействия у подлинных хозяев этой самой земли. Одни — увеличивали число березовых крестов на солдатских кладбищах и число дивизий у себя в тылу для борьбы с партизанами, другие — накапливали резервы и волю к победе.
Эти гвардейцы стеснялись, что не имели оружия, но у многих либо в поясе шаровар, либо в подобии ладанки на груди, либо просто в кисете была щепотка земли или осколок камня от стен Киева или Одессы, или Севастополя, куда хранивший эту священную памятку еще должен был вернуться.
— Перед самым отбытием ваш адмирал, командир военно-морской базы, предложил все наше оружие и снаряжение сдать для местных формирований. И хотя кое-что шло против устава — командарм разрешил... Не увозить же в такой момент с собой триста автоматов, шестьсот дисков, тем более что мы скоро вернемся с новеньким хозяйством?! Ну, а ребята, когда поняли, так чуть ли не ремни и кисеты стали передавать ополченцам. Задали военкому работу — чтобы не перегибали!
— Теперь все ясно, — сказал старпом.
— Думаю, что не совсем!.. По совету вашего адмирала, мы взяли с собой походную кухню с принадлежностью и продовольствием. Я их оставил за элеватором...
— Ну что ж, это значительно облегчит нашу задачу с питанием пассажиров.
Переходя на официальный тон, старпом громко, в расчете, чтобы слышали в очереди, сказал:
— Прошу рассредоточить людей. Поставьте жалнера... или как там по-вашему. Лишь только пройдет последний гражданин, давайте ваш бат... вашу дивизию — цепочкой на верхнюю палубу. Боцман укажет размещение и займется вашим багажом!
— Есть!
После нарочито громогласных указаний от трапа к концу очереди пробежали улыбки, вздохи облегчения и слова сдерживаемой радости. Спустя еще две-три минуты эвакуируемые давали солдатам прикурить; кто-то предложил подшить пуговку; молодая мать застенчиво уговаривала кого-то из солдат подержать дорогого ей младенца, а солдат вдруг растерянно спрятал руки за спину, так как руки его отвыкли от всего, кроме винтовки и гранат.
Процесс братания мог нарушить налаженный порядок, если бы по команде «рассредоточиться» солдаты не стали расходиться и исчезать в закоулках и щелях, под брезентами грузов и катушками кабелей, демонстрируя смысл «защитного цвета обмундирования» и длительного опыта врастания в любую местность.
Как будто по заказу, в бессчетный за день раз завыли сирены и возобновились хлопки дальних зениток.
Опять наступила напряженная пауза, и после звонкого лязга закрываемых затворов на пирсе установилась мертвая тишина. Однако на этот раз не успели пассажиры двинуться к убежищам, как в большой корабельной трансляции раздался спокойный и властный голос:
— Погрузку не прерывать!.. До начала
