них клочья сырого балтийского тумана.
Судя по всему, охранники держали здесь запасное оборудование – какие-то приборы, мониторы, камеры.
– В чем дело? – сухо повторила Галина, лицом и голосом подчеркивая дистанцию.
Охранник плотно закрыл за ней дверь, включил свет, проговорил с оттенком смущения и беспокойства:
– Галина Леонидовна, я хотел вам кое-что показать…
– Почему именно мне? – спросила она недовольно. – Почему не вашему начальнику?
– Мне казалось, что вы должны это увидеть первой.
– Ну так показывайте! – процедила она нетерпеливо. – Что тут у вас?
– Я просматривал старые записи с камер наблюдения, разбирал, что нужно сохранить, а что удалить, и увидел вот это…
Он нажал какие-то кнопки, вспыхнул голубоватым огнем экран одного из мониторов.
Галина увидела тускло освещенный коридор – один из бесчисленных коридоров этого мрачного, неуютного дома. Сначала коридор был безлюден, затем в поле зрения камеры появилась человеческая фигура. Вглядевшись в нее, Галина узнала своего отца – его широкие плечи, чуть сутуловатую спину, львиную гриву волос. При виде отца Галина испытала знакомое уже щемящее чувство потери и одиночества.
Отец прошел по коридору, открыл дверь, на мгновение задержался на пороге и скрылся в своей комнате.
– И это все? – Галина в недоумении покосилась на охранника.
– Нет, постойте! Во-первых, обратите внимание на дату…
В углу экрана мелькали цифры – число, часы, минуты, даже секунды. Это был день – точнее, ночь смерти отца.
– Теперь смотрите! – Охранник показал на монитор.
Галина внимательно смотрела на экран – и то с трудом заметила, как из-за угла вытянулась рука, протянулась к выключателю. Свет в коридоре погас. Правда, чувствительная камера продолжала снимать при тусклом свете луны, льющемся в дальнее окно, но теперь можно было различить только смутную тень, которая появилась в коридоре и проскользнула в ту же дверь, за которой минуту назад скрылся отец.
Галина молча смотрела на экран, но там больше ничего не происходило, а потом экран погас.
– Что вы хотите сказать? – проговорила Галина, обернувшись к охраннику.
– Я не хочу делать выводы, – отозвался тот негромко. – Я только хотел, чтобы вы это увидели. Я многим обязан вашему отцу. В ночь, когда он умер, кто-то вошел в его комнату…
– Может быть, это мать…
– Вряд ли, – деликатно возразил охранник. – Мне кажется, это был мужчина. И то, что этот человек выключил свет в коридоре… это говорит о его недобрых намерениях.
– Можно еще раз просмотреть эту запись?
Охранник без слов поставил диск на повтор, и Галина еще раз проглядела ночную сцену.
Теперь она была более внимательна. Она пристально смотрела на отца – ведь это была его последняя ночь…
И на этот раз от ее внимания не ускользнуло то, что он выглядел более усталым, чем когда бы то ни было, более старым. На этот раз он показался ей сломленным – чем? Ведь, насколько она знала его, он был по сути своей победителем, все ему в этой жизни удавалось, женщины любили его, мужчины уважали…
Отец скрылся за дверью.
Потом снова появилась рука незнакомца. Да, Галина была согласна с охранником – это была мужская рука.
Свет погас, и смутная тень скользнула к двери отца…
Движения ее были крадущимися, вороватыми. Этот человек явно замыслил что-то недоброе…
Запись закончилась. Галина повернулась к охраннику и спросила первое, что пришло ей в голову:
– А где следующая запись с этой камеры?
– Она исчезла. Я перебрал все диски за тот день, но больше ничего не нашел.
– Вот что… – Галина на мгновение задумалась. – Как вас зовут?
– Алексей.
– Вот что, Алексей… я должна как следует подумать над тем, что вы мне показали. Пока больше никому это не показывайте и никому об этом не говорите.
– Хорошо, я так и сделаю…
Охранник вынул из проигрывателя диск, положил его в ящик стола, запер на ключ. Потом внимательно посмотрел на Галину и повторил:
– Я очень многим обязан вашему отцу… и если вам понадобится помощь – помните, что вы всегда можете на меня рассчитывать.
– Хорошо, я это поняла. И еще раз повторяю – никому это не показывайте и никому не говорите.
Она вышла из комнаты, но вместо того, чтобы вернуться к себе, поднялась по лестнице и вышла на открытую террасу.
Снаружи было очень холодно. Резкий осенний ветер дул порывами, швыряя в лицо то ли брызги волн, долетающие на такую высоту, то ли капли дождя. Море ревело далеко внизу, как дикий зверь.
Галина обхватила себя руками, чтобы согреться, но не спешила уходить в тепло. Ей казалось, что холод и ветер осенней ночи помогут справиться с тоской и бессилием последних двух месяцев, помогут найти во всем этом смысл.
Она снова и снова прокручивала перед своим внутренним взором запись со злополучного диска.
Глаза постепенно привыкли к ночной тьме. Она разглядела мрачную пустыню моря. Где-то вдали тускло мерцал зеленый огонек маяка. Над бушующим морем метались обрывки туч, изодранные и темные, как лохмотья старого бомжа. Выше, в неровных разрывах облаков, изредка мерцала холодная звезда. Несущиеся над морем тучи принимали самые фантастические обличья, одна из них показалась Галине похожей на величественную голову отца…
Казалось, отец смотрит на нее с ночного неба, смотрит пристально, грозно, казалось, он чего-то ждет от нее…
В памяти всплыли давно забытые слова: «Прощай, прощай и помни обо мне…»
Вдруг из темноты возникла человеческая фигура с неясным пятном лица. Галина вскрикнула и попятилась: ей показалось, что это – тот же человек, который той роковой ночью проник в комнату отца.
– Галина Леонидовна, это вы? – раздался озабоченный голос, и она узнала охранника – не Алексея, другого, постарше. – Галина Леонидовна! – повторил охранник. – Что вы здесь делаете?
– Дышу воздухом! – огрызнулась она. – Я что – нахожусь под домашним арестом? Я не могу выйти на улицу? Мне нужно для этого чье-то письменное разрешение?
– Что вы. – Охранник смутился. – Просто будьте осторожны, погода ужасная. Может быть, вы уйдете внутрь?
– Да, конечно, – проговорила она недовольно и вернулась в дом.
В ее комнате было холодно. Галина включила отопление, легла, завернувшись в одеяло, но никак не могла согреться. Хорошо бы выпить горячего чая. Она вспомнила вдруг, как они с отцом ночью тайком пробирались на кухню, и отец сам заваривал крепкий и очень сладкий чай с лимоном и добавлял в него коньяку – себе побольше, а дочке всего капельку. А потом им обоим вдруг жутко хотелось есть, и они опустошали холодильник. Анфиса, кухарка, знала про их ночной жор, но ничего не говорила, а только оставляла для них в укромном месте блюдо
