смывал кровь с затылка, и продолжал думать об этом, пока шел к бейсбольному полю. Я думал об этом очень долго.
Если мое существование приносит ему только страдание, то я должен уйти.
Но мне было всего восемь лет, я не знал, как убежать. Как умереть.
Когда я вырос, понял, что есть много способов сделать это.
Когда мне было шестнадцать, я впервые попытался покончить с собой. Люди стыдили меня и говорили, что я эгоистичен и хочу внимания. Что если бы я действительно хотел умереть, то пустил бы себе пулю в голову. Говорили, что я трус.
Какие неприятные, гнусные вещи можно сказать другому человеку. Предлагать мне варианты и идеи? Я не хотел пускать себе пулю в голову. Не хотел уничтожать единственную часть себя, которая мне действительно нравилась…мой разум. Темный и прекрасный, как говорила мне однажды моя бабушка.
Мне было страшно. Я хотел умереть, чтобы остаться памятью. Дать отцу то спокойствие, в котором он так отчаянно нуждался в моем существовании.
Лишь гораздо позже я получил помощь. На втором курсе колледжа несколько человек сказали, что мне следует обратиться к психотерапевту. Сначала я обиделся, потому что со мной не было ничего плохого, говорил я себе.
Однако забота и кроткая непринужденность, с которой они объясняли, что терапия помогает лучше понять себя, открыли мне дверь. Именно там мне впервые в жизни кто-то сказал:
— Это не твоя вина, Лэнстон.
— В чем именно? — спросил я.
— Ты не виноват, что твой отец жестоко обращался с тобой и не любил тебя. Ты тоже не виноват в том, что у тебя психическое заболевание.
Я плакал до конца сессии. Плакал, как ребенок, потому что впервые чувствовал себя в безопасности. Терапевтка не ударит меня; она не причинит мне боли. Я это знал.
Когда она спросила меня, почему я плачу, пытаясь помочь мне справиться с эмоциями, я не мог говорить. Даже не мог думать. Все, что я мог, — покачать головой.
Это не моя вина?
Затем, спустя годы, я превратил это мнение из вопроса в утверждение, и эти слова стали моей ежедневной мантрой.
Это никогда не было моей виной.
Так почему я все еще хочу умереть?
Я безнадежный романтик. Всегда таковым был.
Я верю в любовь. В ее самом чистом виде — в самом интимном и бескорыстном свете, в котором она должна быть. И умереть молодым, защищая двух людей, которых я люблю больше, чем может выдержать моя изболевшаяся душа, — это акт любви, который я готов повторять вечно, если придется.
Я всегда думал, что призраки страшны или чрезмерно злы на весь мир. Теперь я понимаю, что это просто люди, страдающие так же, как мы при жизни.
Призраки — это печаль и жалость. Наши сердца кровоточат так же, как живые.
Мне не нравится думать о вещах, которые причиняют боль. О словах, которые оставляют синяки и гноятся. Я долго и много думал о том, почему я еще не отошел в потусторонний мир, или в рай, или что там нас ждет после смерти.
И я придумал только одну причину: ужасное, паршивое, незавершенное дело.
Каждый фильм ужасов, который я вынужден был смотреть (спасибо, Лиаму и Уинн), учил меня, что призраки стремятся или отомстить, потому что их обидели каким-то невероятным образом, или доставить сообщение кому-то, к кому они отчаянно нуждаются в достучании. Почему же я до сих пор здесь? В сердце моем нет мести или тайного послания, которое нужно сказать. Я простился. Разве это не та часть, где я просто…не знаю, телепортируюсь к свету или что-нибудь такое?
Почему в моей груди столько мучений и горя? Почему я до сих пор в такой депрессии?
Это вопрос на миллион долларов.
Я смотрю на пустое пшеничное поле, где Кросби застрелил нас, обдумывая эту ужасную мысль. Иногда я теряю здесь счет времени; когда ты мертв, у тебя много времени, чтобы подумать о чем-то и понаблюдать, как жизнь продолжается без тебя. Я обнаружил, что это место является для меня сентиментальным, несмотря на то, что здесь разворачивались ужасные события, и в ту ночь два человека погибли.
Ветер холодный, но на деревьях уже распускаются первые весенние почки. Я вдыхаю запах топкого поля и думаю о Перри. Конечно, если он нашел свое спокойствие, то и я смогу. Хотел бы я сказать Лиаму, что Нил ждет его, как он и надеялся.
Было катарсисом наблюдать, как Нил и Перри исчезают в том, что будет дальше, улыбаясь друг другу с таким облегчением, будто бремя боли падает с их плеч. Я начал хранить коробку с заметками о том, что я должен сказать им обоим, когда мы встретимся снова.
Лиам и Уинн уехали в Бостон пять лет назад. Они посещают мою могилу несколько раз в год, приносят мне бейсбольные кепки и ведут односторонние разговоры, которые мне очень нравятся.
Я смеюсь, чертовски смешно, потому что кто же приносит кепки для мертвеца? Но я люблю, когда мне оставляют вещи. Мои пальцы затрагивают край моей новой бейсболки, которую они оставили несколько месяцев назад.
Конечно, не чувствуется, что это было так давно.
Я наконец встаю и отряхиваю штаны, решив вернуться в «Святилище Харлоу» сегодня раньше.
Можно подумать, я здесь какая-нибудь важная персона. Я имею в виду, ради Бога, это место было названо в мою честь, но нет, Джерико по-прежнему здесь главный. Вечно высокомерный мудак, который стучит по своей папке, как человек, которому нужна пятая сигарета утром.
Над «Святилище Харлоу» построили новое здание, которое мои милые Уинн и Лиам назвали «Убежище Невер», но для нас, привидений, «Святилище Харлоу» последовал за нами в промежуточный мир. Все осталось таким, как было, успокаивающим и ностальгическим. Есть много воспоминаний, которые делают это место живым, и много привидений, которые составляли мне компанию за последние пять лет.
Однако довольно грустно, что никто из нас не смог по-настоящему двигаться дальше.
Ничто не было справедливо в жизни — почему после смерти все должно быть по-другому?
Да ладно, это значит ожидать слишком много. Но, по крайней мере, мы страдаем вместе до самого конца. Это лучше, чем быть одиноким. Мы вместе в темноте.
Единственное, что изменилось — это мой обремененный разум. Я больше не страдаю долгими ночами, глядя в пустой потолок и желая умереть. Теперь смотрю в тот же потолок и желаю, чтобы меня
