Она с рыком бросилась за Женей.
Ей было всего шесть, но в отсутствие родителей (то есть целый день, день за днём) на плечи девочки ложился весь их сельский быт. С домом, огородом и живностью. С младшим братом. Отчего порой в её детском мозгу мелькали странные мысли, которых она, к счастью, не помнила, повзрослев.
Но сейчас Лена слышала приближение поезда, а её брат бежал ему наперерез. Она уже представила, как будет лупить его за этот взбрык. И плевать, что отец запрещает. У него Женька всегда любимчик, сам он его пальцем ни разу не тронул. Что, кстати, обидно. Очень-очень обидно!
Лена перехватила Женьку метров за пять до насыпи. И тут же, оглушительно завыв, по «железке» понёсся товарняк. Девочка с младшим братом на руках отбежала подальше, поставила его на землю. Её лицо исказила по-детски искренняя беспримесная злоба. Она уже отвела руку для удара, но увидела его глаза.
В синих глазах Жени стояли слёзы. Испуг длился меньше удара возбуждённого детского сердца, и его место тут же заняло восхищение. Поезд грохотал как адская колесница, Лена прикинула, что в нём вагонов пятьдесят, не меньше. А Женька смотрел на него во все глаза. Смотрел и улыбался.
— Поезд, — серьёзно сказал он товарняку вслед. Перевёл взгляд на сестру и улыбнулся ещё шире. — Поезд!
Возможно, этот самый момент определил его судьбу. Потому что с тех пор он точно знал, кем станет. А Лена тогда расхотела его лупить. Вместо этого взяла брата за руку и повела домой, щурясь под летним солнцем и пытаясь понять, как могут эти железные чудовища кому-то нравиться.
Но потом грохот вернулся. Почему-то теперь он доносился не со стороны «железки», а отовсюду сразу. Солнце померкло. Нет, не скрылось за тучами, а почернело, и свет его стал обжигать как кислота. Мир вокруг будто скомкался, начал зудеть.
Лена крепче сжала руку Женьки, но та выскользнула, словно измазанная расплавленным воском. Девочка в ужасе посмотрела себе под ноги — там разверзлась шевелящаяся чернота и Женька тонул в ней. Она упала на колени и протянула к нему руки, но её пальцы наткнулись на твердую гладкую поверхность.
Лена — уже не девочка, а двадцатисемилетняя женщина — закричала и ударила кулаками по невидимой преграде. Сквозь пустоту разбежались трещины. Она ударила снова, чувствуя, как что-то ломается в запястьях. Но боль не имела значения. Ударив в третий раз, Лена поняла, что преграда поддаётся, и тут она поймала взгляд Жени. Он тоже больше не был мальчишкой. На Лену смотрел взрослый мужчина, всего на три года младше неё.
Он перестал барахтаться в невесомой темноте. Его глаза подернулись белёсой пеленой, тело расслабилось. Женя уходил в черноту и лишь покачал головой напоследок. Её брат перестал бороться, он сдался, как сдалась она.
— Нет! — Лена снова ударила переломанными руками, только теперь осознав, что никакого грохота вокруг не было. Был лишь её собственный голос, исступленный крик, перешедший в глубоко звериное рычание. Будто, глядя в бездну, утянувшую её брата, Лена что-то пробудила в себе. Какую-то тьму, о которой знала с детства, но однажды сумела забыть.
— Нет! — наконец она проломила прозрачную поверхность и ушла под мистический лёд, что отделяет один мир от другого. Девушка утонула, осталась одна, и её вечность разделял лишь невысказанный ужас.
* * *
— Нет! — Лена открыла глаза и глубоко вдохнула.
«Просто кошмар», — облегчённо подумала она, вытирая со лба холодный пот. Девушка уже поняла, что боль никогда не уляжется. Но к ней, похоже, можно привыкнуть. Вот и к кошмарам она привыкла. Почти.
Но почему они всегда приходят ранним утром? Суббота ведь, и будильник она не ставила. Специально освободила весь день, чтобы нормально выспаться! Даже соседи удивили — будто склеп за стеной. Может, перфоратор перегорел? Не мудрено, за три то года, с рассвета и до заката…
В дверь постучали. Не позвонили, хотя кнопку звонка вряд ли кто-то украл за ночь. И как этот незваный гость миновал домофон? Ведь у них в подъезде с этим строго, Вера Ивановна с первого этажа неустанно бдит, чтобы дверь всегда закрывали. Всей душой радеет за безопасность жильцов. Ну или у нее шизофрения.
Лена накинула одеяло и вышла в коридор. Почему-то она совсем не боялась. Удивлена, насторожена, но не напугана. Подойдя к входной двери, девушка посмотрела в глазок. Несколько раз моргнула, не поверив. Она пошарила руками в полумраке, отпирая замок.
— Каин? — Лена не стала любезничать. — Что ты здесь делаешь?
Да, этого мужчину звали Каин. История умалчивает о том, насколько трезвы были его родители, когда выбирали ребенку имя. Да и когда делали его, если уж на то пошло.
На неё смотрели глубокие карие глаза с охряным отливом. Она никогда не понимала, чего в этих глазах больше — таинственности или высокомерия? Его тёмные коротко стриженые волосы чуть припорошил снег. Хотя снега в этих волосах и без того хватало.
— Впустишь? — он кашлянул, плотнее кутаясь в короткое пальто со стоячим воротником. Оделся не по погоде, как всегда.
Девушка не удостоила его ответом, лишь поджала губы и пошлёпала босыми ногами в сторону кухни. Каин закрыл дверь (как обычно, на два оборота), разулся и последовал за бывшей женой. Пальто он снимать не стал, только расстегнул.
— Руки, — небрежно бросила Лена, включая электрический чайник. Каин послушно завернул в ванную.
Когда он наконец добрался до кухни, девушка сидела на подоконнике и курила. Каин тоже закурил. Лена не возражала. Ей было плевать, и уже давно.
— Так какого ты припёрся? Да ещё в такую рань? — задав этот вопрос, девушка осознала, что лишь одно заставило её открыть дверь. Лишь одно сейчас заставляет её смотреть сквозь Каина и что-то вообще говорить. Грёбаное гостеприимство, которое она так и не смогла в себе изжить.
Два года. Они не виделись и не разговаривали два года. Зато до этого, в последние месяцы, говорили очень много. Грубо, громко, и чтоб побольнее. А потом он просто ушёл и не вернулся. Лена не звонила, не искала. Убедила себя, что ей это не нужно.
— Ну? — она бросила на него короткий взгляд. Щёлкнул чайник, будто затвор автомата. Лена внутренне напряглась.
— Чаю сделай, — мягко сказал Каин. Он взял с подоконника пепельницу и сел за стол, продолжая курить. Что-то было за этими словами. Что-то такое, что заставило Лену молча подчиниться, хотя
