Было это утром, я встал с левой ноги и обидел жену. Я был не прав, и сумрачный вышел из дома. И тут вдруг я увидел в то утро, что жизнь везде хороша: солнце, воздух ароматный, птицы поют. Все чудесно вокруг, а у меня сумрачно, и я виноват. «Разве, — подумал я, — вернуться домой и попросить у жены прощения?» Нельзя: в сущности, я же не так перед ней, как перед собой виноват. И надо не замазывать вину просьбой прощения, а в себе самом исправить навсегда обещанием. Но ведь забудешь обещание, а как бы сделать, чтоб не забыть? И тут мне пришло в голову оторвать от себя тридцатилетнюю привычку курить: тогда ведь никогда не забудешься… А могу ли? Ну вот еще, конечно же, я могу! Швырнуть папиросы недолго и потом очень нетрудно опять их купить. Нужен договор, нужна клятва: с кем же договор, кому клясться? Людям сказать — посмеются и не поверят, скажут: опять закурит, знаем… И вдруг мне пришло в голову с самим табаком заключить договор. Я вернулся домой и написал:
Договор с табаком
193… года месяца числа Табак освобождает меня от курения навсегда. Я обещаюсь и клянусь никогда никому не говорить о вреде табака и никогда ни при ком…
Немедленно после подписания этого договора радость жизни вернулась ко мне, и я в восторге от всего, как маленький, отправился по своему делу.
И первый день я не могу сказать, чтобы мне было особенно трудно. На другой день вечером по возвращении домой вдруг грусть, что ведь никогда! Третий день я страдал, и ночь всю не спал… Следующий день жить было почти невыносимо, ночью бредил. Жена почувствовала глубину моего страдания и упрашивала сказать, объяснить. Я ей ответил, что могу открыться ей только в конце недели, в субботу вечером. Она совсем испугалась и с этого часу начала переживать муку не меньше моей. (…) К концу недели казалось, что думы через неделю открыться проходят, и я буду уверен, что выдержу, что будет вообще с чем и открыться. Но и через неделю было трудно, и через две…
И прошло уже пять лет, а в душе я все так же люблю табак и часто радостно гляжу на хорошенькие табачные коробочки. (…)
«Курите же, граждане дорогие, милые юноши и даже девушки… ничего! курите, курите себе на здоровье и радость. Но только если придет время и заставит жизнь дать клятву — держите слово свое твердо, благодарите табак за принесенную радость и не говорите никому о вреде…»[1]
Как видим, очень много зависит от собственной нашей изобретательности в поисках выбора, от нашего желания и осознания того, почему именно мы хотим отказаться от той или иной привычки, чем это нам мешает настолько, что жизнь иной раз представляется безнадежно исковерканной.
Есть пословица: «Не трогай — не заболит». И это тоже очень подходит к болевой точке по имени комплекс. Мы можем ничего не ощущать, не осознавать, пока не тронем случайно больное место. И тогда — ой-ой-ой… Взвиваемся от страдания.
Что же делать? Воевать с собой? Но последствия любой войны — разрушение. Война с собой вполне может привести к саморазрушению.
Прежде всего — комплекс надо распознать. Дойти до истоков его возникновения. И там, у этих истоков (как правило, это тяжелые детские или юношеские переживания, но не только), нейтрализовать боль. Главное — не врать себе. Стараться понять себя. Научимся этому — сможем совладать с комплексами. Значит, боли станет меньше. С комплексами вполне можно договориться, их даже можно использовать себе во благо. Позже мы поговорим, как это сделать.
Моя гранитная скала
А пока расскажу-ка я вам кое-что из собственного детства. Это «кое-что» существенно повлияло на ход всей моей жизни.
Представьте — я написала и остановилась. Не могу писать дальше. Вроде бы давно все прошло. И говорить не о чем. Просто вспомнить… Но и вспомнить бывает очень-очень трудно. Больно. Хотя болеть нечему… А болит…
Так вот: когда я была совсем маленькая, мои родители отдали меня тете. За это я должна быть благодарна Богу всю оставшуюся жизнь. Пишу без иронии. Именно благодаря моей жизни с тетей я стала человеком. «Передача» меня тете была важнейшим этапом в моем последующем личностном становлении. Родители были молоды, учились, искали себя. Я, безусловно, была лишней. Заметим: лишней — не значит нелюбимой. Но очень молодым родителям, бывает, хочется ребенка слегка задвинуть на задний план своей собственной жизни, которую они сами еще не распробовали, не поняли ее главных ценностей. А у тети незадолго до обретения меня умерла после тяжелой болезни ее собственная трехлетняя дочка. Тетя родила поздно. Ей было уже за сорок, когда она потеряла свою девочку. Вот она и попросила моего папу (он приходился тете двоюродным братом) отдать ей на время меня. Только на время, пока они учатся и совсем не имеют возможности и сил заниматься ребенком.
В итоге я так и осталась с тетей на всю жизнь. Понятное дело, такой любви, какую она дарила мне, я ни от кого больше в своей жизни не видела. Благодаря ей я научилась любить сама. Это ценнее всего.
Она стала моим миром. Мы: две несчастные женщины, большая и маленькая, прильнули друг к другу всем существом. И это было счастье.
Однако вернемся к комплексам. Так вот. Тетя очень хотела, чтобы я называла ее мамой. А я не могла. У меня очень хорошая и очень ранняя память. Я помню некоторые эпизоды с момента появления на свет. И прекрасно помню свою мать. Слово «тетя» было мне гораздо дороже слова «мама». Но ей хотелось быть мамой. И вот, когда мы с ней ездили отдыхать, где нас не знали, она говорила, что я — ее дочка. А она, стало быть, мама. Я молчала, хотя, по моим представлениям, участвовала во лжи. Это было тяжело. Но я понимала, почему ей было это нужно, и не смела судить, осуждать. Я могла только жалеть. И жалела.
Мне было пятнадцать лет, когда на отдыхе я познакомилась с мальчиком, ставшим первой моей любовью. Мы были с тетей, которая, конечно, как всегда, сообщила всем, что она — моя мама. Его родители подружились с ней. Однажды я, не заметив, что мальчик приближается к нам, обратилась к тете так, как делала это дома, «тетя Таня».
— Так кто она тебе, мать или тетя? — спросил мальчик.
Даже сейчас я без ужаса не могу вспоминать этот эпизод. Я грубо ответила, что это не его дело.
Мы и после отдыха продолжали общаться. Моя любовь была взаимной. Но я знала, что никогда не смогу быть с ним. Ни как возлюбленная, ни как просто друг. Между нами стеной стояла ложь. И моих тогдашних сил не хватило на то, чтоб оказаться выше этой стены.
К концу школы я словно бы жила двойной жизнью. Для школьных подружек, для всех, кто с детства знал меня, мои биографические данные оставались неизменными: я жила с тетей. И хуже от этого не становилась. Но для новых знакомых тетя делалась мамой.
Мало того. Прибавилось гнетущее и вполне обоснованное ощущение активной враждебности внешней среды, которое испытывают все подростки, попадая в «большую жизнь».
Посторонние люди, узнавая, что я живу с тетей, принимались бесцеремонно расспрашивать, почему так произошло. Самым распространенным вопросом был: «Тебя бросили родители?» Им казалось, что в этом вопросе нет ничего злого. Они просто сочувственно интересовались. Меня же этот вопрос бил в самое сердце.
Конечно, спасибо и этим добрым людям. Я научилась молчать и улыбаться. Не показывать нестерпимую боль. Это хорошая закалка. Она очень пригодилась мне в жизни. Но иногда… Иногда посещали меня мечты. Вот живу я с папой и мамой. И чувствую спиной тыл. Защиту. Силы не расходуются зря. Я могу, например, о чем-то попросить папу. О любой ерунде. Например, в кино пойти. Или чтоб он рассказал мне про свою юность. Но я тут же гнала от себя мечты, потому что боялась боли. И до сих пор — я не умею мечтать просто так. Я тут же осуществляю задуманное. Или — если это невозможно — прогоняю праздные мысли прочь.
Самое мучительное ощущение моей юности — чувство тотальной незащищенности. Наверное, так чувствуют себя сироты. Но я не имела права считать себя сиротой при живых родителях, хотя им и не было до меня дела. То есть теоретически они обо мне помнили. Навещали. Писали письма. Говорили о любви. Это, кстати, согревало. Но практически, как я уже во взрослом своем состоянии поняла, меня в их жизни не было совсем. Я была предметом. Пусть одушевленным, но задвинутым подальше.
По натуре я очень надежный, верный и честный человек. Но чтобы создать внутри себя иллюзию защищенности, придумала себе полноценную семью. То есть придумывать ничего не надо было, родители были вполне уважаемыми людьми. Только жили давным-давно не со мной, развелись, завели новые семьи и новых детей. Но в моей правде — мы жили вместе. Я была у них одна. Мы любили друг друга. И так далее и тому подобное. Мои студенческие друзья и подруги знать не знали, что живу я с тетей. Ее, естественно, я представляла как маму. Папа очень часто был в командировках. Такой — «капитан подводной лодки».
