Первый же заброс и мощный с оттягом удар. Спиннинг опасно сгибается в дугу, в руки передается вибрация от идущей по дуге на леске рыбины, я еще не вижу ее, но могу с уверенностью сказать, что меня ждет, слишком силен и нахален удар, слишком быстро идет под водой.
Минутная борьба и моему взору предстает матерый «горбач», закованный в зеленый панцирь с черно-полосатой расцветкой и неимоверно ярким цветом огненно красных плавников.
Хорош! Ой, хорош, красавец! Без ложной скромности грамм семьсот-восемьсот, а то и кило! Спина в три пальца, да тока побоюсь прикладывать, уж больно страшен перепончатый гребень шипов на ней. Как в песне: «Душа поет, а сердце плачет». Такого красавца грех за бока да в котелок не опустить на ушицу и в то же время понимаешь, как редка такая рыбка в последнее время, так и хочется отпустить на волю этого красавца. Впрочем, сомнения прочь, а рыбу на кукан, как говаривал кто-то из великих, возможно даже я.
Уже к вечеру, возвращаясь в лагерь, приношу улов, дополненный еще парой окуней поменьше и двумя «камышовками», длинными шнурками щучками, в лагерь. В темнеющем небе стали проскакивать багровые закатные тона, а на весело потрескивающем костре уже побулькивал котелок, с ухой дожидаясь второй загрузки почищенной рыбы. Стало быть, двойная то ушица будет, не хухры-мухры компот в столовой, а порядочный взвар.
Полноценный закат уже с проблеском двух или трех самых ярких звезд, встречаю с кружкой ушицы и парой просоленных сухарей темного бородинского, приятно пахнущего тмином.
Нырнув в палатку, вновь присаживаюсь у костра, бережно вскрывая 0,5 «Фамус грауса», плоскую бутылочку неплохого вискаря, слямзенного еще в том году у глав врача. Впрочем, с него не убудет, ему и так презенты день через день носят, не то, что мне штатному терапевту.
Слегка пригубить, покатать коричневую горечь во рту не спеша, ощущая всю прелесть своего положения и наслаждаясь, теплотой растекающейся по гортани.
— Ваше здоровье сударыня Лемринада! — Салютую еще одной рюмочкой, своей спаниельке, в награду получая порцию горячих собачьих поцелуев. — А ну отставить, облизывать меня хорошего!
С темнотой реально похолодало, видимо к утру траву посеребрит инеем. Радовало, что прекратился полностью дождь, и небо было уже без единого облачка, открывая моему взору бескрайнюю завораживающую глубину черной бездны, усыпанную мириадами светлячков звезд.
Отловив Ляльку, достал полотенце, тщательно вытирая собаку, изрядно вымокшую за день и теперь дрожащую у меня на руках. Милая барбосинка порядочно намоталась по лесу, теперь устало присыпала, а я то и дело подбрасывал поленья в костер и выпутывал колючки репейника из её ушей.
Уже за полночь отнес спящую собаку в палатку, да и сам еще немного побродив по лагерю, отправился спать.
* * *
Гул, словно от рассерженного улья полного пчел, даже сквозь сон неприятно резал слух. Едва разлепив глаза, понял, что палатка освещена пунцовым светом, словно на нее снаружи направлен прожектор.
Спазм боли скрутил тело, окончательно вырывая из сна. Бедная спаниелька жалась ко мне, испуганно поскуливая и припадая к земле. Руки пробило дрожью, с трудом расстегнув спальник, тут же рванул молнию на входе палатки, вываливаясь наружу, или вернее сказать выползая. Яркий пульсирующий свет больно резал глаза, не давая сфокусироваться и рассмотреть что-либо отчетливо. Мысли испуганной чехардой носились в голове не находя ответов.
В бок ткнулся испуганный поскуливающий комок, бедная Лялька жалась ко мне, ища защиты и успокоения. Обхватив собаку, прижал её к груди, щурясь и пошатываясь, поднялся с земли, в нерешительности пытаясь сделать хоть пару шагов во внезапно, словно сгустившемся наподобие толщи воды воздухе.
Резкий спазм боли сковал тело, муть тошноты дурным комом подкатила к горлу, ноги подкосились и последним кадром сознания, был резкий удар головой о вздыбившуюся землю и удирающая в лес собачка.
* * *
Сознание урывками выхватывало причудливые картины неизвестного мне помещения. Бревенчатый сруб, какой-то загородный дом? Было больно и постоянно мутило. От силы на минуту удавалось себя держать в руках, отмечая чьи-то заботливые руки, умело обтирающие меня влажным компрессом, что-то вливающие в меня отвратительно горькое и отдающее стойким травяным привкусом.
Я терял сознание вновь приходил в себя не в силах вымолвить и слова лишь с надеждой на скорое избавление. Впрочем, кризис миновал, оставляя ватную слабость во всем теле и наваливаясь какой-то неимоверной тяжестью на плечи.
Я лежал на деревянном топчане из связанных кожаными ремешками жердей, а моей периной была скошенная трава.
Рядом сидела коренастая женщина в грубого покроя сарафане с повязанным на голову платком больше похожим на кусок мешковины. Это ее загрубевшие от труда руки ухаживали за мной, поднося питье, обтирая меня и кормя, словно щенка с рук, так как сил не было практически не на что.
Вопросы хрипом или стоном срывались с моего языка, заставляя ее то, плакать, то нервно бегать по комнате, и полностью меня выматывая. Странно, я ее не знал, но почему-то мои страдания воспринимались ею так живо и близко.
Непонятный свет, и боль, сковавшая меня тогда в лесу, что это было? Помню лишь как выбрался из палатки и… все. Потом лишь эти стены из грубо состыкованных бревен и забота этой женщины.
День сменялся ночью, а я с трудом разлеплял веки апатично оглядывал унылую бедную обстановку с трудом проглатывал предложенную пищу запивал горечью предлагаемого питья вновь проваливаясь в полу сон полу явь.
Осенний лес моя шебутная собачка, мерный шаг моей жизни все как-то отдалилось, словно прошла целая вечность. Где я? Что со мной случилось? Лишь два вопроса постоянно вертелись в моей голове не находя ответа.
В очередной раз, открыв глаза, осознал, что нахожусь один. Самочувствие мое все еще оставляло желать лучшего, но вот боль, похоже, ушла окончательно.
С трудом, скинув с себя накрывавшие меня шкуры животных, опустил на пол необычайно похудевшие ноги, ощущая босыми ступнями холод утоптанной земли под скудно раскиданным камышом.
Убранство дома удручало своей какой-то дикостью и деревенской простотой. Под потолком не было даже банальной лампочки, пол был действительно земляной лишь местами прикрытый сухими длинными стеблями камыша, а свет в комнату проникал из маленького окошка затянутого какой-то мутно желтой пленкой.
Что за дикость? Я, конечно, был в курсе, что в стародавние времена, когда не было стекла, люди затягивали окна пленкой вымоченного и проваренного бычьего мочевого пузыря, но вот что бы так своими глазами это увидеть, такое впервой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
