Александра Ивановна. Ну, и надо ему прямо все это сказать.
Марья Ивановна. Да, надо, я поговорю.
Александра Ивановна. И скажи прямо, что ты так не можешь, что ты исполняешь свои обязанности, и он должен исполнять свои, а нет – пускай передаст все тебе.
Марья Ивановна. Ах, это так неприятно.
Александра Ивановна. Я скажу ему, если хочешь. Je lui dirai son fait [18].
Входит молодой священник, сконфуженный и взволнованный, с книжкой, здоровается за руку со всеми.
Явление второе
Те же и молодой священник.
Священник. Я к Николаю Ивановичу, так сказать, книжку принес.
Марья Ивановна. Он уехал в город. Он скоро будет.
Александра Ивановна. Какую ж это вы книжку брали?
Священник. А это господина Ренана, так сказать, сочинение «Жизнь Иисуса».
Петр Семенович. Вот как! Какие вы книжки читаете.
Священник (в волнении закуривает папироску). Николай Иванович, они мне дали прочесть.
Александра Ивановна (презрительно). Николай Иванович вам дал прочесть. Что же, вы согласны с Николаем Ивановичем и с господином Ренаном?
Священник. Конечно, не согласен. Если бы, так сказать, я был согласен, то не был бы, как говорится, служителем церкви.
Александра Ивановна. А если вы, как говорится, служитель церкви верный, то что же вы не убедите Николая Ивановича?
Священник. У каждого, можно сказать, свои мысли об этих предметах, и Николай Иванович много, можно сказать, справедливо утверждают, но в главном заблуждаются, насчет, можно сказать, церкви.
Александра Ивановна (презрительно). А что же много справедливого утверждают Николай Иванович? Что ж, справедливо то, что, по нагорной проповеди, надо раздавать свое имение чужим, а семью пустить по миру?
Священник. Церковь освящает, что ли, так сказать, семью, и отцы церковные благословляли, что ли, семью, но высшее совершенство требует, так сказать, отречения от земных благ.
Александра Ивановна. Да, подвижники так поступали, но простым смертным, я думаю, надо поступать просто, как подобает всякому доброму христианину.
Священник. Никто не может знать, к чему он призван.
Александра Ивановна. Ну, а вы, разумеется, женаты?
Священник. Как же.
Александра Ивановна. И дети есть?
Священник. Двое.
Александра Ивановна. Так отчего же вы не отказываетесь от земных благ, а вот папироски курите.
Священник. По слабости своей, можно сказать, недостоинству.
Александра Ивановна. Да, я вижу, что, вместо того чтобы образумить Николая Ивановича, поддерживаете его. Нехорошо это. Я вам прямо скажу.
Явление третье
Те же и няня.
Няня (входит). Что же, вы и не слышите? Николушка кричит. Пожалуйте кормить.
Марья Ивановна. Иду, иду. (Встает и выходит.)
Явление четвертое
Те же, без няни и Марьи Ивановны.
Александра Ивановна. А мне так ужасно жаль сестру. Я вижу, как она мучается. Не шутка вести дом. Семь человек детей, один грудной, а тут еще эти какие-то выдумки. И мне прямо кажется, что тут неладно. (Показывает на голову.) Я вас спрашиваю: какую такую вы нашли новую религию?
Священник. Я не пойму, так сказать...
Александра Ивановна. Перестаньте, пожалуйста, со мной хитрить. Вы очень хорошо понимаете, что я спрашиваю.
Священник. Да позвольте...
Александра Ивановна. Я спрашиваю про то, какая такая есть вера, по которой выходит, что надо со всеми мужиками за ручку здороваться и давать им рубить лес и раздавать деньги на водку, а семью бросить?
Священник. Мне это неизв...
Александра Ивановна. Он говорит, что это христианство; вы священник православный, стало быть, должны знать и должны сказать, велит ли христианство поощрять воровство.
Священник. Да меня...
Александра Ивановна. А то на что же вы священник и волосы длинные носите и рясу?
Священник. Да нас, Александра Ивановна, не спрашивают...
Александра Ивановна. Как не спрашивают? Я спрашиваю. Он вчера мне говорит, что в Евангелии сказано: просящему дай. Так ведь это надо понимать в каком смысле?
Священник. Да я думаю, в простом смысле.
Александра Ивановна. А я думаю, не в простом смысле, а как нас учили, что всякому свое назначено богом.
Священник. Конечно. Однако...
Александра Ивановна. Да вот и видно, что и вы на его стороне, как мне и говорили. И это дурно, я прямо скажу. Если ему будет поддакивать учительница или какой-нибудь мальчишка, а вы в вашем сане должны помнить, какая лежит на вас ответственность.
Священник. Я стараюсь...
Александра Ивановна. Какая же это религия, когда он в церковь не ходит и не признает таинства. А вы, вместо того чтобы образумить его, читаете с ним Ренана и толкуете по-своему Евангелие.
Священник (в волнении). Я не могу отвечать. Я, так сказать, поражен и замолкаю.
Александра Ивановна. Ох, кабы я была архиерей, я бы вас научила Ренана читать и папироски курить.
Петр Семенович. Mais cessez au nom du ciel. De quel droit? [19]
Александра Ивановна. Пожалуйста, меня не учи. Я уверена, что батюшка на меня не сердится. Что ж, я сказала все. Хуже бы было, если бы я зло держала. Правда?
Священник. Извините, если я не так выражался, извините.
Неловкое молчание. Священник идет к стороне и, раскрывая книгу, читает. Входят Люба с Лизанькой. Люба, 20-летняя красивая, энергичная девушка, дочь Марьи Ивановны, Лизанька, постарше ее, дочь Александры Ивановны. Обе с корзинами, повязанные платками, идут за грибами. Здороваются – одна с теткой и дядей, Лизанька с отцом и матерью – и со священником.
Явление пятое
Те же, Люба и Лизанька.
Люба. А где мама?
Александра Ивановна. Только что ушла кормить.
Петр Семенович. Ну, смотрите приносите больше. Нынче девочка принесла чудесные белые. И я бы пошел с вами, да жарко.
Лизанька. Пойдем, папа.
Александра Ивановна. Поди, поди, а то толстеешь.
Петр Семенович. Ну, пожалуй, только папиросы взять. (Уходит.)
Явление шестое
Те же, без Петра Семеновича.
Александра Ивановна. Где же вся молодежь?
Люба. Степа уехал на велосипеде на станцию, Митрофан Ермилыч с папа уехал в город, мелкота в крокет играют, а Ваня тут, на крыльце, что-то с собаками возится.
Александра Ивановна. Что ж, Степа решил что-нибудь?
Люба. Да, он повез сам прошение в вольноопределяющиеся. Вчера он препротивно нагрубил папа.
Александра Ивановна. Ну, да ведь и ему трудно. Il n'y a pas de patience qui tienne [20]. Малому надо начинать жить, а ему говорят: ступай пахать.
Люба. Папа не сказал ему так. Он сказал...
Александра Ивановна. Ну, все равно. Только Степе надо начинать жить, и что он ни задумает, все нехорошо. Да вот он и сам.
Степа въезжает на велосипеде.
Явление седьмое
Те же и Степа.
Александра Ивановна. Quand on parle du soleil, on en voit les rayons [21]. Только что об тебе говорили. Люба говорит, ты нехорошо поговорил с отцом.
Степа. Нисколько. Ничего особенного не было. Он мне сказал свое мнение, а я сказал свое. Я не виноват, что наши убеждения не сходятся. Люба ведь ничего не понимает и обо всем судит.
Александра Ивановна. Ну и что же решили?
Степа. Я не знаю, что папа решил; я боюсь, что он сам хорошенько не знает, но про себя я решил, что поступаю в кавалергарды вольноопределяющимся. Это у нас изо всего делают какие-то особенные затруднения. А все это очень просто. Я кончил курс, мне надо отбывать повинность. Отбывать ее с пьяными и грубыми офицерами в армии неприятно, и потому я поступаю в гвардию, где у меня приятели.
Александра Ивановна. Да, но папа почему не соглашался?
Степа. Папа? Да что же про него говорить. Он теперь под влиянием своей idée fixe ничего не видит, кроме того, что ему хочется видеть. Он говорит, что военная служба есть самая подлая служба и что поэтому надо не служить; а потому он мне денег не даст.
Лизанька. Нет, Степа, он не так сказал, я ведь была тут. Он сказал, что если нельзя не служить, то надо идти по набору, а что идти вольноопределяющимся значит самому избирать эту службу.
Степа. Да ведь я буду служить, а не он. Он служил же.
