Лизанька. Нет, Степа, он не так сказал, я ведь была тут. Он сказал, что если нельзя не служить, то надо идти по набору, а что идти вольноопределяющимся значит самому избирать эту службу.
Степа. Да ведь я буду служить, а не он. Он служил же.
Лизанька. Да, но он говорит, что он не то что не даст денег, а не может участвовать в деле, противном его убеждениям.
Степа. Никаких тут нет убеждений, а надо служить, вот и все.
Лизанька. Я только сказала, что я слышала.
Степа. Я знаю, ты во всем согласна с папа. Тетя, вы знаете, Лиза совсем во всем на стороне папа.
Лизанька. Что справедливо...
Александра Ивановна. Да уж это я знаю, что Лиза всегда на стороне всякой глупости. Она чует, где глупость. Elle flaire cela de loin [22].
Явление восьмое
Те же и Ваня. Вбегает Ваня в красной рубахе, с собаками, с телеграммой.
Ваня (к Любе). Угадай, кто приезжает?
Люба. Нечего угадывать кто. Давай телеграмму. (Тянется. Ваня не дает.)
Ваня. Не дам и не скажу. Тот, от кого ты покраснеешь.
Люба. Глупости! От кого телеграмма?
Ваня. Вот и покраснела, покраснела. Тетя Алина, правда, покраснела?
Люба. Какие глупости! От кого? Тетя Алина, от кого?
Александра Ивановна. Черемшановы.
Люба. А-а!
Ваня. То-то! – А! А отчего краснеешь?
Люба. Тетя, покажите телеграмму. (Читает.) «Будем с почтовым трое. Черемшановы». Значит, княгиня, Борис и Тоня. Ну что ж, я очень рада.
Ваня. То-то очень рада! Степа, смотри, как покраснела.
Степа. Ну полно приставать, все одно и то же.
Ваня. Да, оттого, что и ты за Тоней приударяешь. Так уж вы киньте жребий, а то нельзя брату на сестре, а сестре за брата.
Степа. Полно врать. Лучше не трогай. Сколько раз тебе говорили.
Лизанька. Да если с почтовым, так они сейчас приедут.
Люба. И то правда. Так мы не пойдем.
Входит Петр Семенович с папиросами.
Явление девятое
Те же и Петр Семенович.
Люба. Дядя Петя, так мы не пойдем.
Петр Семенович. А что?
Люба. Черемшановы сейчас приезжают. Лучше сыграем пока один сет в теннис. Степа, будешь?
Степа. Пожалуй.
Люба. Я с Ваней против тебя с Лизанькой. Согласны? Так я пойду шары возьму и ребят приведу. (Уходит.)
Явление десятое
Те же, без Любы.
Петр Семенович. Ну, вот и остался.
Священник (хочет уходить). Мое почтение!
Александра Ивановна. Нет, подождите, батюшка, мне хочется поговорить с вами. Да и Николай Иванович подъедет.
Священник (садится и опять закуривает). Может быть, долго?
Александра Ивановна. Да вот кто-то подъехал. Должно быть, он.
Петр Семенович. Какая же это Черемшанова? Неужели урожденная Голицына?
Александра Ивановна. Ну да. Та самая Черемшанова, которая жила в Риме с теткой.
Петр Семенович. Вот рад буду увидать. Не видались с Рима, когда она пела со мной дуэты. Премило пела. Ведь у нее двое детей, кажется?
Александра Ивановна. Да она с ними и приезжает.
Петр Семенович. Я не знал, что они так близки с Сарынцевыми.
Александра Ивановна. Не близки, а они жили вместе прошлого года за границей. И мне кажется, что lа princesse a des vues sur Louba pour son fils. C'est une fine mouche, elle flaire une jolie dot [23].
Петр Семенович. Да ведь Черемшановы сами были богаты.
Александра Ивановна. Были. Князь жив, но промотал все и спился с кругу. Она подавала на высочайшее имя и спасла кое-какие крохи и оставила его. Но зато прекрасно воспитала детей. Il faut lui rendre cette justice [24]. Дочь прекрасная музыкантша, а сын кончил университет и очень мил. Только Маша, я думаю, не очень рада. Некстати теперь ей гости. А вот и Nicolas.
Входит Николай Иванович.
Явление одиннадцатое
Те же и Николай Иванович.
Николай Иванович. Здравствуй, Алина, Петр Семенович. А (к священнику), Василий Никанорович! (Здоровается.)
Александра Ивановна. Кофе есть еще. Налить? Немного холоден, но можно подогреть. (Звонит.)
Николай Иванович. Нет, благодарствуй. Я поел. А где Маша?
Александра Ивановна. Кормит.
Николай Иванович. И здорова?
Александра Ивановна. Ничего. Что ж, ты сделал свои дела?
Николай Иванович. Сделал, да. Впрочем, если есть чай или кофей, дай. (К священнику.) А, принесли книгу. Прочли? А я всю дорогу об вас думал.
Входит лакей, здоровается, Николай Иванович подает ему руку. Александра Ивановна пожимает плечами и переглядывается с мужем.
Явление двенадцатое
Те же и лакей.
Александра Ивановна. Подогрейте, пожалуйста, самовар.
Николай Иванович. Не надо, Алина. Я не хочу, а если захочу, то и так выпью.
Явление тринадцатое
Те же и Mисси.
Мисси (увидев отца, прибегает с крокета и вешается ему на шею). Папа, пойдем со мной.
Николай Иванович (лаская ее). Сейчас, сейчас, дай поем. Иди играй, я приду.
Явление четырнадцатое
Те же, без Мисси.
Александра Ивановна. Что же, на съезде обвинили крестьян?
Николай Иванович садится за стол, жадно пьет чай и ест.
Что же, обвинили?
Николай Иванович. Да, обвинили, да они и сами признались. (К священнику.) Я думал, что Ренан для вас малоубедителен...
Александра Ивановна. Но ты не согласился с решением?
Николай Иванович (досадливо). Разумеется, не согласился. (К священнику.) Вопрос для вас ведь не в божественности Христа и не в истории христианства, а в церкви...
Александра Ивановна. То есть как же: они признались, et vous leur avez donné un démenti [25]. Они не украли, а взяли.
Николай Иванович (начинает говорить священнику, но решительно оборачивается к Александре Ивановне). Алина, голубушка, не преследуй меня шпильками и намеками.
Александра Ивановна. Да я нисколько...
Николай Иванович. А если хочешь серьезно знать, почему я не могу судиться с крестьянами за срубленный ими и нужный им лес...
Александра Ивановна. Я думаю, им и самовар отот нужен...
Николай Иванович. Так если ты хочешь, чтобы я тебе сказал, почему я не могу допустить, чтобы эти люди сидели в тюрьме и были разорены из-за того, что они срубили десять деревьев в лесу, который считается моим...
Александра Ивановна. Считается всеми.
Петр Семенович. Ну, опять споры. Пойду лучше с собаками в сад. (Сходит с террасы.)
Николай Иванович. Даже если бы и считать, чего я никак не могу, что этот лес мой, то у нас девятьсот десятин леса, на десятине около пятисот деревьев, стало быть четыреста пятьдесят тысяч (так, кажется?) деревьев. Они срубили десять, то есть одну сорокапятитысячную часть, – ну стоит ли, можно ли из-за этого оторвать человека от семьи и посадить в острог?
Степа. Да, но если не взыскивать за эту одну сорокапятитысячную, то очень скоро все 44999/45000 будут тоже срублены.
Николай Иванович. Да это я только для тети сказал, а в сущности, я никакого права не имею на этот лес – земля принадлежит всем, то есть не может принадлежать никому. А труда мы на эту землю не положили никакого.
Степа. Нет, ты сделал сбережения, караулил.
Николай Иванович. Каким путем я приобрел эти сбережения? И караулил лес я не сам... Ну, да этого нельзя доказать, если человек не чувствует стыда за то, что он прибьет другого.
Степа. Да никто не бьет.
Николай Иванович. Точно так же, если не чувствует стыда, что он, не трудясь, пользуется чужим трудом, то доказывать этого нельзя, и вся та политическая экономия, которую ты учил в университете, только затем и нужна, чтобы оправдать то положение, в котором мы себя находим.
Степа. Напротив, наука разрушает всякие предвзятые мысли.
Николай Иванович. Ну, впрочем, это для меня неважно. Для меня важно то, что я знаю, что, если бы я был на месте Ефима, я бы сделал то же самое, что он, а сделав это, был бы в отчаянии, если бы меня сажали в тюрьму, а потому – так как я хочу поступать с другими так, как желал бы, чтобы поступали со мной, то я не могу его обвинять и делаю, что могу, чтобы его избавить.
